Я читал всё.
Возникла своего рода цепная реакция. Одна книга отсылала меня к другой, я читал ее и переходил к следующей, без всякого порядка, метода или плана, кроме плана прочитать всё на свете. «Рабочих и бедняков Лондона» Мэйхью я читал одновременно с «Муми-троллями» Туве Янссон и читал с одинаковой, так сказать, мысленной интонацией.
Что-то я считал полной ерундой, возможно, так оно и было, но у меня складывалась какая-то система. Книга о Шелковом пути – мне понравилось название – привела к истории, которую мы не учили в школе. Не потому, что у нас были плохие учителя. Просто никто не подумал, каким на самом деле должно быть образование. Помню, что в школе мы проходили Хлебные законы, но слабо представляю, в чем была их суть. Зато я помню, что они были ошибкой правительства, а пострадали бедняки. С тех пор ничего не изменилось! Но настоящая история – история, которую должны знать все, – возникновение земли, пляска континентов, путешествия человечества, развитие науки – всё это почти не упоминалось в школьной программе. Зато, к счастью, этого было полно в библиотеке, благослови ее Господь.
Библиотечное образование походило на складывание огромного пазла научной фантастики, истории и палеонтологии. Я воспринимал их частями одного целого. В холистическом смысле слова так оно и было.
Еще один прорыв произошел, когда в двенадцать лет я познакомился с букинистическими магазинами. Там оказались книги, которые уже не попадали на библиотечные полки. Моя родная библиотека в Беконсфилде была отличной новой библиотекой с отличными новыми книгами. Но папа сказал мне, что в деревне Пенн есть букинистический магазин. Туда можно было доехать на велосипеде, хотя сложновато ехать на велосипеде, когда на руле висят две набитые сумки с книгами. Это был восхитительный книжный магазин. Там я узнал, что такое юмор.
Я выбрал простой путь, хотя чаще всего он оказывается не так уж и прост. Ради удовольствия я прочитал все комплекты журнала «Панч» с тысяча восемьсот сорокового года по середину девятьсот шестидесятых. Зачем? Ну уж не для того, чтобы научиться писать юмор. Просто смеха ради. Тем не менее урок я получил, потому что читал лучших сатириков и юмористов столетия, включая Марка Твена и Джерома К. Джерома. Мне кажется, что оба они писали похожим лаконичным стилем, хотя их разделял океан. Джеффри Уилланс и Рональд Сирл восхитили меня своим циклом о Молсуорте. Вы его не знаете? Лучший на свете школьный юмор. «Далой школу», «Как нащет атомов», «Как стать крутым» и «Снова за решетку». Потом я начал поглощать колумнистов. Бичкомбера, Патрика Кэмпбелла, Роберта Робинсона и не в последнюю очередь, совсем не в последнюю, Алана Корена – пожалуй, лучшего из них, если говорить о юморе наблюдений.
Я читал всё это, будучи, по меркам конца пятидесятых, еще ребенком. Делая это ради удовольствия, я изо всех сил давил на педаль роста. Я выяснил, что юмор должен быть актуальным. Читая заплесневелый «Панч», я путем осмоса впитывал темы, проблемы и даже речевые паттерны тысячелетия, что для писателя равносильно банковскому вкладу. Я не искал идей, техник, или – жуткое слово – советов. Я просто впитывал. Наверное, это делают все писатели, каждый по-своему. Сложно представить писателя, который не был сначала читателем. Меня поражало открывшееся мне богатство. Я учился у мастеров и думал о том, чему научился. Тогда я об этом даже не знал, но дьявольская мельница уже начинала перемалывать содержимое моей головы. Через некоторое время из нее высыпался писатель, но, как и любая мельница, она нуждалась в дунсте (а если вы не знаете, что такое дунст, выясните! В конце концов, вы же ученые!).
Особенно меня впечатлила способность Алана Корена передавать манеру разговора обычного растерянного англичанина. И еще тех, кого мы называем рабочим классом. Я это знал, потому что моя лондонская бабушка любила брать меня на рынок. Каждый пекарь, зазывала, продавец, торгаш, кондуктор и даже сама бабушка говорили диалогами из Корена. Чудесный был человек.
Помню интересный спор с мамой, после того как бабушка рассказала мне, что можно понять, куда идет автобус, потому что название написано спереди. Мама рассказывала мне греческие мифы и упомянула первый марафон, который пробежал Фидиппид. Как знает каждый школьник, он бежал из Марафона в Афины. Я помню, как предъявил маме веский аргумент – раз он бежал в Афины, выходит, пробежал он афины, а не марафон, потому что совершенно очевидно, что так бы оно и было, работай он в лондонском транспорте. Этот аргумент моя мама снисходительно приняла, не надрав мне уши.