Все та же дьявольская мельница, ответственная за мое постоянное удивление, сделала так, что расписание, по которому мои работающие родители ходили в отпуск, привело к тому, что в среднюю школу я тоже пришел с опозданием на один день. И это был тот самый день, когда, если вы внимательно читали, происходит всё важное. Нет ничего хорошего в появлении во второй день, потому что он не первый. В этот день рассказывают только те вещи, которые принято рассказывать во второй день. И снова это ощущение: «Все вокруг знают что-то, чего не знаю я».
Судя по всему, в первый день была раскрыта тайна алгебры. Позже я буду мечтать, что смогу разгадать алгебру и покорить мир, но десять лет назад мой друг Йен Стюарт, профессор математики в Уорвике, сел рядом со мной после ужина в университете и набросал на салфетке простые и очевидные объяснения квадратных уравнений. На лбу у него блестел пот. Я отреагировал философским эквивалентом слова «э-э-э-э». (Между прочим, мне пришлось обучить распознавание речи слову «э-э-э». Да, я научил компьютер быть глупым. Неплохое занятие для дождливого дня.)
Я снова привык быть середняком и делал ровно столько домашних заданий, сколько требовалось для выживания. Не больше. Настоящее образование происходило в библиотеке, при помощи научно-фантастических книг, которые я поглощал, как конфеты. Это было удивительное время рассвета космической эры, но, к сожалению, моим единственным надежным источником первоклассных подержанных американских журналов был магазинчик под названием «Маленькая библиотека», занимавший какую-то халупу во Фрогморе, Хай-Уиком. Симпатичная пожилая леди распространяла радость, порой угощала меня чаем и торговала порнографией. Но, чтобы оправдать название магазина и иметь возможность выставить что-нибудь на витрину, она продавала приличную научную фантастику и фэнтези из картонных коробок, стоявших под, так сказать, розовыми полками, которые меня тогда еще совершенно не интересовали. Как можно поднять взгляд, если перед тобой лежит еще не читанный Брайан Олдисс, что-то из Гарри Гаррисона и третья книга «Городов в полете» Джеймса Блиша. Я глотал все эти книги и сделался постоянным покупателем. Дважды в неделю мне была гарантирована чашка чая, после которой я покидал магазин с раздутым ранцем – к изумлению прохожих, явно не подозревавших о моей фантастической добыче.
Помню, как-то после школы я весело копался в коробке, когда дверь внезапно распахнулась и вошел человек, который очень старался – это было очевидно даже мне – не выглядеть как полицейский в гражданском. Он злобно ткнул в меня пальцем и сердито спросил у хозяйки, чудесной старушенции:
– А этот что здесь делает?
Она радостно потрясла перед ним свеженьким экземпляром «Чужака в чужой стране» Хайнлайна (таким я и был) и ответила:
– Honni swarky marley ponce, Джеффри.
Он ее явно не понял, но, к моему удивлению, согласился. Если вы не знаете французского, это переводится примерно как «Позор тому, кто дурно об этом думает». Шах и мат. Я полагаю, она была достойным человеком и хорошим другом мальчику, которого считала своим единственным законным покупателем. Она никогда не пыталась продать мне что-нибудь с верхних полок и не предлагала мне тонкие конверты, которые, когда думала, что я не вижу, вручала насупленным вороватым любителям грязных плащей, страшно смущенным моим присутствием. В те времена я думал, что в конвертах лежат совсем новые и поэтому дорогие фантастические журналы (дошло до меня примерно через год, когда многое уже изменилось).
Она была вдовой. Кажется, я так и не узнал ее имени. В каком-то смысле она стала одним из моих наставников, поскольку становление автора требует разных удобрений, и я нуждался в этом, потому что не работал в школе, а школа не сработала для меня.
Это была хорошая школа с обычными для тех дней учителями: были среди них энтузиасты своего дела, вдохновенные творцы, реликты военных времен, неумелые насмешники и, конечно, сумасшедший, которого все мальчишки очень любили.
Мои соученики тоже были совершенно обычными. Большинство из них твердо нацелилось на экзамены А-уровня и хорошую работу, некоторые явно попали сюда случайно, был хулиган, был странный мальчик и был смутьян, место которого занимал я.
Это было самое злосчастное время, это было… ладно, давайте на этом остановимся. Это было самое злосчастное время, потому что я был смутьяном. Представьте себе: в Хай-Уикоме медленно тянулись шестидесятые, а директор школы считал себя несгибаемым противником всего шестидесятнического.