Мы возвращаемся к деревьям. Возвращаемся с бензопилами. Несколько лет назад я знал, что орангутаны – это такие грустные обезьяны, которые сидят, надев на голову картонную коробку, в дальнем углу обезьянника. А потом, в одной из первых книг о Плоском мире, появился библиотекарь-орангутан. Мне показалось, что это будет интересно. Чтобы его придумать, у меня ушло пятнадцать секунд. Извините, но это правда.
В этом не было высшего смысла или большой любви. Я просто пошутил. Библиотекарь мог бы стать и трубкозубом.
Книги стали невероятно популярны, библиотекарь покорил читателей, один библиотекарь поблагодарил меня за подъем престижа профессии, и разные организации стали платить мне деньги за разговоры. Это меня смущало, пока я не услышал о Фонде спасения орангутанов. Я позвонил им. Спросил:
– Мне дают кучу денег, они вам не нужны?
– Неплохо бы, – осторожно ответили мне.
Потом всё стало серьезно. Я стал членом правления. Я сидел на собраниях в Лондоне, впадая то в гнев, то в отчаяние. Иногда мне хотелось порезать себе вены, но чаще всё-таки хотелось порезать их кому-то другому.
Фонд поддерживает работу доктора Бируте Галдикас в лагере Лики в Танджунгпутинге. Она провела тридцать лет, изучая орангутанов в дикой природе, но ей всё больше приходилось работать над сохранением предмета изучения. Когда я побывал в ее лагере шесть лет назад и снял там маленький фильм, там всё еще царил оптимизм. Было ощущение, что мосты наведены и контакты налажены, оставалась надежда найти какой-то разумный способ сосуществования людей и обезьян.
У меня есть проблема, типичная для старых журналистов. Иногда я отключаюсь и впадаю в своеобразный режим записи. Тогда я просто всё записываю, и в голове у меня создается целый фильм, как будто при записывании факты становятся реальностью.
Я помню каждое драгоценное мгновение своего визита. Я совершенно уверен, что трубкозубы не вызвали бы у меня таких чувств. Я помню, что у орангутанов глаза, как у людей (а у кошек и собак совсем другие), помню, как они берут мыло и моются в реке, помню, что моторку приходилось ставить на якорь посреди реки, потому что один молодой самец заинтересовался и научился заводить двигатель. Я помню нежное прикосновение руки, которая могла бы сломать любую мою кость.
И я помню, что, когда я уезжал с Борнео, по реке Секоньер сплавляли бесконечные бревна, а в воздухе пахло дымом.
Всё стало только хуже. Орангутаны вымирают, потому что люди убивают тропические леса Индонезии.
Больше половины дерева, которое поступает к нам с Борнео и Суматры, свалено незаконно. Даже национальные парки не охраняются. Несколько недель назад браконьеры разгромили штаб-квартиру национального парка Танджунгпутинг. Если вы большой, сильный и платите нужным людям, то можете творить что угодно. Жадность и коррупция решают.
Как говорят на Борнео: «Это незаконно, но официально».
Да, были и кое-какие успехи. Они достигнуты долгими терпеливыми переговорами, похожими на чечетку в зыбучих песках. Снимаю шляпу перед людьми, которые это делают.
После моей поездки туда орангутаны продолжили вымирать, несмотря на все усилия. Я надеялся, что новое индонезийское правительство переломит тенденцию, но ничто в Индонезии не делается просто.
Люди вроде меня, далеко не такие терпеливые, не понимают, как можно называть национальные парки заповедниками, если это просто еще один источник леса.
Фонд даже спонсирует дополнительные патрули из местных, которые помогают смотрителям. Эту инициативу приняли в штыки. Она потребовала крайне деликатных переговоров. Патрули не должны показываться на глаза, чтобы не вмешиваться во внутренние дела суверенного государства. Никакого оружия. На самом деле парк не настолько дик, как, например, некоторые районы Лос-Анджелеса, так что здесь не стреляют, даже плохие парни. Но у браконьеров есть огромные мачете и наглость. У смотрителей… ну… сознание собственной правоты. Вероятно, если их зажать в угол, они смогут выругаться.
Это далеко от идеала, но помогает донести до местных, что орангутаны ценны сами по себе. Сколько вы готовы заплатить, чтобы увидеть орангутана в естественной среде обитания, особенно зная, что эти деньги помогут сохранить лес? Сейчас эта сумма составляет примерно двенадцать пенсов, цена дневного билета в парк. Птицы и деревья бесплатно. По-моему, там есть над чем поработать.