Потом пришло время решать, кому я расскажу о своей болезни. По вышеуказанным причинам я решил рассказать всем. После этого моя жизнь перестала быть моей. Я получаю столько писем, что не успею ответить на них до конца своих дней. Я не помню, сколько дал интервью. Скорее всего, трехзначное число. Мы сняли документальный фильм, получивший премию BAFTA. В фильме я демонстрирую миру, что не могу завязать галстук (как ни смешно, со шнурками я прекрасно справляюсь – наверное, потому, что это я умею гораздо дольше). Я написал еще две книги, которые стали бестселлерами, – мой ассистент настоял на том, чтобы я это сказал. Я построил каменный мостик над ручьем в саду, меня поцеловала Джоанна Ламли, а после того как меня неожиданно посвятили в рыцари, я, с помощью сведущих друзей, изготовил меч, причем самым сложным способом. Сначала я выкопал из земли железную руду и переплавил ее. Разумеется, я никогда не смогу выйти с ним на улицу, потому что разложение нашего общества достигло той стадии, что даже рыцарям запрещено носить мечи в общественных местах. Но чего еще мне оставалось хотеть? Ну, разве что еще одного поцелуя Джоанны Ламли.
Бо́льшую часть последних двух лет я слушал. Я умею слушать, ведь я журналист. Удивительно, сколько люди готовы вам рассказать, если вы слушаете их как следует. Роб, мой ассистент, говорит, что я слушаю, как пылесос. Берегитесь людей, которые по-настоящему умеют слушать.
Я слышал, что некоторые люди начинают избегать больных Альцгеймером. Со мной случилось обратное. Люди мечтают заговорить со мной – на улице, в театре, в самолете над Атлантикой, даже на лесной тропинке. Они хотят рассказать мне о своих матерях, мужьях и бабушках. Иногда я вижу, что им очень страшно. И всё чаще они хотят поговорить со мной о том, что я предпочитаю называть «эвтаназией», а другие люди – на мой взгляд, это неверно – «самоубийством при помощи врача».
Я сделаю небольшое отступление и поговорю о нагрузке, которую несут слова. Давайте начнем с «самоубийства». Будучи бледным и нервным юным журналистом, я много узнал о самоубийствах. Еще бы. Частью моей работы было посещение коронерских судов, где я выучил множество разнообразных способов, которые искалеченный человеческий мозг выбирает, чтобы умереть. Мосты и поезда были, наверное, наиболее травматичными инструментами для всех заинтересованных сторон, особенно для тех людей, кому приходилось иметь дело с последствиями. В те времена газеты были добрее и мы не углублялись в детали, но мне всё равно приходилось их выслушивать. Коронеры никогда не использовали слово «сумасшествие». Они выбирали более гуманные вердикты, вроде того, что человек «лишил себя жизни, помутившись умом». В этой фразе была некая двойственность, предположение, что виноваты во всем удары судьбы и сложные обстоятельства. Не было нужды упоминать ужасные подробности, которые полицейский обязательно пересказывал мне после завершения дела.
В настоящий момент я пришел к выводу, что человек может решить умереть, будучи в здравом, трезвом, реалистичном и прагматичном уме. И именно поэтому мне не нравится слово «самоубийство» как обозначение продуманного процесса окончания жизни с использованием достижений медицины.
Люди, которые до сих пор совершали ужасные поездки в клинику «Дигнитас» в Швейцарии, чтобы умереть там, кажутся мне очень решительными и целеустремленными. Я усматриваю достаточные доказательства того, что они просто хотели умереть на своих собственных условиях. Короче говоря, они были гораздо разумнее мира вокруг них.
Я снова вернусь к просьбе отца, которую не сумел исполнить. За прошедший год я вел дружеские беседы об эвтаназии с самыми разными людьми, потому что они сами поднимали эту тему. Многие из них боятся термина «эвтаназия» и очень боятся термина «самоубийство при помощи врача», но когда я упоминаю фразу отца о трубках и шлангах и нежелании жить с посторонней помощью, они светлеют лицом и говорят, что это-то они понимают. Нужно просто отказаться от стерильного термина в пользу слов реального человека, в котором каждый может увидеть себя.