- Я вас пугаю, Елизавета? – прищурив глаза, проговорил Ледновский.
- Нисколько, - проговорила я, спрятав дрожащие руки в карманы, сердце забилось быстрее от его голоса и тона; я боялась признаться даже себе: он меня пугал, будоражил, выводил на эмоции и продирался сквозь мой кокон из боли, горечи и агрессии. – Вы мне не нравитесь. И я хочу, чтобы вы исчезли из моей жизни.
Ледновский искренне рассмеялся, немного хрипловато. Я уставилась на него во все глаза. Это звучало… очень сексуально. И эти крепкие белые зубы… и морщинки возле глаз… Он будто преобразился на доли секунд. Стал обычным. А теперь - снова смотрит испытывающее, отталкивающе. Давяще. Словно я должна что – то понимать. Но я ничего не понимаю. Я будто разделилась надвое. Та я, розовая, жизнерадостная, любящая всех вокруг, что понимала все – и устройство мира, и свое место в этом мире, и как жить в этом мире – выбыла. Осталась другая я, которая совсем ничего не понимала и не знала, что делать дальше. И была злобной, раздражительной и серой. А еще отчаянно боялась. Всего.
- Ваш брат просил позаботиться о вас, - сказал мужчина. – Я задолжал ему.
Сдержала всхлип. Димка был настоящим защитником, неудивительно, что он решил остаться после службы и стать военным… Дождь срывался сильнее, небо нависало свинцовыми тучами, будто бы скорбело со мной.
- Как он … погиб?.. – спросила тихо я, чувствуя, как бессилие разбирает меня на молекулы: чудом стояла на ногах.
- Мне следует что – то знать, Елизавета? Куда вы направляетесь? Вас подвести? – спросил Ледновский, тут же выводя меня из заторможенного состояния; раздражение снова затопило меня, придало силы, и я посмотрела в лицо мужчины, взбешенная тем, что он тупо игнорирует мои вопросы.
- Спасибо, не нужно, - сухо ответила я.
- Вам будет не очень удобно в такой обуви, - сказал он еще более сухо, и я перевела взгляд на свои ноги.
Краска прилила к лицу. Я выбежала в домашних белых тапочках в виде единорогов. Радужные рога торчали на носках. Мы купили эти тапочки вместе с Кириллом в шутку. У него были подобные – в виде обезьян. Объемные, теплые, прикольные. Правда, это выглядело забавно. Я перевела взгляд на Ледновского – он казался невозмутим, а мне захотелось истерически рассмеяться и зареветь. Я развернулась и потопала домой, стараясь идти аккуратно, чтобы не измазать тапочки еще больше. Мое лицо горело. Я спиной ощущала взгляд Ледновского. Когда я вышла во второй раз, двор был пуст, я облегченно выдохнула. Магазин родителей оказался закрыт, на нем стояла новая сигнализация. У меня была мысль - залезть внутрь, разбить окно или совершить еще какую – то глупость, но это мне не поможет и не облегчит боль утраты. Домой я возвращалась в еще более подавленном состоянии. Психологи утверждают, что есть несколько стадий принятия горя при смерти близкого человека: отрицание, гнев, торг, дерпессия, смирение. Пожалуй, я никогда не смирюсь. Я хочу докопаться до истины. Только с чего начать?.. Боялась ли я? Да. И дядя Толик посеял во мне зерно сомнений, но я верила, что мои родители всегда были порядочными людьми и родич чего – то не договаривает. Он никогда не был замечен в азартных играх, хоть и любил проматывать деньги. Папа говорил, что он - хороший спец. Но что – то в его словах было неправдой – я чувствовала это на интуитивном уровне. И это не стадия отрицания. Решила снова поехать в родительскую квартиру, забрать отцовские записи, возможно, я что – то найду в них, обзвоню, расспрошу работников. Папа всегда держал записную книжку дома, куда дублировал телефоны, делал заметки… Каково же было мое удивление, когда ключ не подошел к замку. Я ковыряла и ковыряла в скважине, не веря в то, что делаю. Дядька сменил замки?! Ярость охватила меня, окатила кипятком с головы до ног. Я звонила ему, но слышала лишь размеренные гудки. Тарабанила в дверь, чувствуя беспомощность. Разрыдалась, опустившись на бетонный пол около входной двери. Из соседней квартиры вышла соседка, Ирина Ивановна. Бывшая учительница, она много лет уже была на пенсии и дружила с моей мамой.