- Иногда, Матвей Алексеевич, - его имя далось с трудом, выбивая воздух из легких. – Новая жизнь может сгубить быстрее, чем прежняя. Есть такие чувства как тоска, скорбь … Впрочем, к чему я объясняю! Вам этого не понять… - последнее я проговорила, стараясь вложить в свои слова все презрение, на которое способна.
Хоть и боялась его до жути. До колик в животе. Ледновский оскалился, чувствовала, как он напрягся всем телом, что перепугало меня до белых точек перед глазами. Провел пальцем по моей скуле. Задержала дыхание, смотря на него. Он - как маньяк, что хочет запугать сильнее, демонстрируя свои инструменты, перед тем, как начать издевательства. Молчание выкручивало меня все сильнее, секунды тянулись бесконечность.
- Что вас оскорбляет больше, Елизавета? То, что я тр*хнул вас, считав желание, которое вы упорно отрицаете и которое бы зрело в вас до наступления Судного дня? Или то, что я тр*хнул вас, не выдержав всей этой стандартной романтической х*рни? - спросил мужчина, всматриваясь в мое лицо; лицо окатило жаром, пульс бил набатом в ушах.
- Вы… невыносимы! – сегодня было слишком много слова «тр*хнул». – Просто заткнитесь! И уберите от меня руки! Оставьте меня в покое!
- Для чего? Чтобы вы хоронили себя, горюя о смерти родителей? Мучились от предательства этого лощеного дрища и вашей подружки? У нее на лице написано, что она даст любому, кто готов раскошелиться на нее. Живите, Елизавета. Жизнь совсем не кончилась. Чувствуйте, желайте большего, идите вперед. Не замыкайтесь в себе, не сводите жизнь к существованию, не копайтесь в себе. Живите. Примите мое предложение. Так будет лучше для всех.
- Замолчите! Не смейте! – задергалась снова я. – Вы ничего не знаете!
- Выплесните на меня все эмоции, - сказал Ледновский. – Иначе они разорвут вас. И да, придет время - вы сами попросите, чтобы я тр*хнул вас.
- Никогда! Этого! Не! Будет! – зашипела змеей, выворачиваясь из его хвата, обрушивая удары на его бетонную грудь; колотила и колотила, крича, обезумев от боли, страха.
Конечно же, Ледновский отпустил мне руки, и, думаю, я делала больнее себе, чем ему. В какой – то момент он перехватил меня, прижав крепко к себе. Содрогалась всем телом, обессиленная, вымотанная. Пришла мысль, что я продала душу Дьяволу, и начала за это расплачиваться.
- Отвезите меня домой… - попросила, всхлипывая, отстраняясь от мужчины – его белоснежная рубашка была с отпечатками моей помады.
Он прищурил глаза, осматривая меня, помедлил с ответом, потом кивнул. Водитель неслышно нырнул в салон, появившись из ниоткуда, будто по мановению волшебной палочки.
- Саня, Савельеву маякнешь, - сказал Ледновский.
Его вид был расслабленным, свою руку положил так, что пальцы едва не касалась моего бедра. Сильнее вжалась в дверцу. Поймала взгляд Сани на себе, кутаясь сильнее в измятый пиджак. Отвернулась, борясь с усталость. Чувствовала спокойствие, облегчение. Хотелось принять душ и спать.
Воскресенье прошло ужасно - я мучилась от крепатуры, от унижения, от ярости и жалела себя, заливаясь чаем, стараясь работать по заказам, которые были так кстати и немного отвлекали. Вспоминала, как через десять минут, после того, как меня отвезли домой, в дверь позвонили. На пороге стоял водитель Саня, протягивая мне небольшой бумажный пакет из аптеки. Там были противозачаточные и обезболивающие таблетки. Дальше - унизительный прием противозачаточного под цепким взглядом водителя Ледновского и я, наконец, была оставлена в покое. Отдала ему платье, положив его в мусорный пакет, едва оторвав его трясущимися руками. Просто не нашлось ничего другого. Потом – скребла кожу мочалкой до красноты, пытаясь смыть с себя прикосновения и запах Ледновского. Ощущения, что въелись в меня, мучили, вспыхивая вновь и вновь в красках, заставляя сотрясаться мое тело.
За окном сгущалась ночь, я дремала под гомон телевизора. Внезапно проснулась, растревоженная интуитивно, села на кровати, оглядываясь по сторонам. Я не слышала ни шагов, ни скрежета ключа в замке. Но я знала, что пришел Ледновский. Мне стало холодно. Будто в мою квартиру ворвались мороз и тьма. Так ощущался Матвей Алексеевич, который скользнул в мою спальню – неслышно, как – то слишком плавно, не передвигаясь, а перетекая. Как вода. Тихо, стремительно. Как животное, что выслеживает жертву. По позвонку поползли мурашки, стало жутко… В горле пересохло, я уставилась на него, инстинктивно сжав одеяло онемевшими пальцами.