- Вы слишком беспечны, Елизавета, - проговорил мягко он; сложилось впечатление, что он нарочито выбирает такой тон и так подстраивает свой голос, чтобы не пугать меня.
Этот чел не понимает, что мне нечего боятся. Я мертва внутри. Моя жизнь никогда не будет прежней. У меня вообще нет жизни. Так, жалкое существование… Он ухмыльнулся на секунду, четко считав мои мысли.
- Вы очень ошибаетесь, Елизавета, - снова сказал он, делая акцент на моем имени; переступила с ноги на ногу, ежась то ли от сквозняка, что пронизывал меня, одетую по - домашнему – в старой растянутой футболке и шортах, то ли от его тона и взгляда…
Мне совсем не нравился этот чувак. Что – то глубоко во мне вяло шевелилось, пытаясь предупредить об опасности.
- Не пустите? Есть разговор… - чуть склонив голову набок, Ледновский рассматривал меня, не скрываясь.
Скользнул взглядом по склоченным светлым волосам, что достигали пояса, задержался на груди, где было написано на футболке «Because you're beautiful, silly!» (англ. «Потому что ты хорошенькая, глупышка!»). Он на секунду оскалился, но тут же вновь принял вид лощеного аристократа, рассматривая мои ноги. Во мне впервые проснулись какие – то чувства, желания – захотелось прикрыть коленки и, вообще, закрыть дверь. Снова смотрел мне в лицо, показательно переведя взгляд на серьги в виде монеток. Серебряные, совсем не массивные, казались мне три года назад очень крутой покупкой, стилизованные под древние монеты.
Я отрицательно мотнула головой – не пущу. Мужчина снова усмехнулся так, что я сдержалась, чтобы не отшатнуться. Неприятный тип…
- Это касается ваших родителей. Даю вам ровно минуту на раздумье: либо мы проходим в вашу квартиру, либо я ухожу, - ровно проговорил он; явно не шутил и знает, куда давить.
Вздохнула. Помялась немного, потом кивнула и прошла на кухню, отчетливо ощущая его пронизывающий взгляд на своей …попе… Отошла к кухне, таким образом удлиняя расстояние между нами. Что – то было в этом мужчине… животное, что ли… Как у тех средневековых воинов, которых я обычно изображала в своих блокнотах. И взгляд – металлический, холодный. Проницательный. Только открыла рот, чтобы спросить про родителей, но мужчина опередил меня:
- Елизавета, что вы знаете о бизнесе родителей? Были ли вы посвящены в их дела? Возможно, имеются какие – то бумаги, оформленные на вас? Право наследования?
- Н – н – не – е – ет… Я ничего не знаю… Я просто училась… родители… - набрала побольше воздуха, приложив ладонь к груди – нестерпимо заныло. - Не посвящали меня в свои дела.
Матвей Ледновский следил за мной, слегка прищурившись. Чувствовала себя той самой подопытной мышкой. Меня осенило: рядом с ним я начинала испытывать эмоции. Чувство опасности, что прорывалось сквозь меня, неприязнь, желание спрятаться. Когда рядом находились Кирилл или Инна, я была точно амеба – просто дышала, ела, смотрела в стену. С этим мужчиной, что сидел на моей кухне и смотрелся крайне странно в своем добротном дорогом костюме, рассеивая элитный парфюм, я начинала что – то чувствовать. Он будто надламывал мой кокон, в который я укрылась ото всех. Иногда мне хотелось встать на подоконник, раскинуть руки и … Иногда моя боль была такой сильной, что просто выбивала из реальности. Я могла часами лежать на кровати, пялясь в пустоту, а потом рисовать десятки страниц. Сглотнула вязку слюну, откашлялась.
- Что вы … хотели сообщить … о моих… родителях? – говорила с трудом, воздух перехватывало; поджала губы.
Мои слова звучали так, будто родители были живы. Мужчина пропустил мой вопрос мимо ушей.
- Анатолий Золотов? – спросил он, отбивая звонок на телефоне, смотря на меня своими глазами.
Какого они цвета: серые или голубые?.. Будто металл. Неприятный взгляд. Очень. По спине пробежали мурашки.
- Мой дядька, - непонимающе проговорила я, голос дрогнул. – Брат… папы…
- Понятно, - проговорил он, я перевела взгляд на окно, и мне почудилось, что он тихо добавил: «Глупышка».