Мне становится плохо. Чувствую, как кровь отливает от лица, сознание уходит. И в груди так больно, что не могу дышать. Хриплю, слышу, как кричит Ледновский, чтобы меня вытаскивали. Свободной рукой вцепляюсь в его форму – ткань кажется такой грубой, стеклянной, впечатление – будто порезала пучки. Слишком жарко. Слишком темно. Слишком больно. В мгновение на меня обрушиваются звуки. Женские визги, мат, музыка, которая никак не затихнет, искажая звук. Тягуче. Чудовищно. Будто мы и правда в Аду. Воняет горелым, суета вокруг. Четкие приказы.
- Давай, Елизавета. Я – следом, - слышу жесткие ноты в голосе Ледновского, меня прошивает током, открываю глаза – он смотрит на меня, так, что внутри все скручивает: он приподнимается на руках сильнее, сжимает челюсть, жевалки отчетливо двигаются под натянутой кожей.
Я пытаюсьь вылезти, барахтаюсь, сил совсем нет. Меня тянут из - под него, с трудом, чувствую пальцы, что впиваются в ребра, меня тащат через разбитое окно в двери. Саня. Я едва не падаю, он удерживает меня, тяжело выдыхает. Его лицо залито кровью. Мы обязаны ему жизнями. Он увернулся от прямого удара с машиной, но нас занесло и впечатало в дерево. С ужасом смотрю на столкнувшиеся машины чуть поодаль от нас, что на дороге. Просто груды металла, смятые, будто вовсе не из железа. Меня снова тошнит. Смотрю на Ледновского, что кивает Сане. Машина рядом с нами горит, а из нашей машины - течет струйка бензина, прокладывая линию прямо к пылающей машине. Чувствую, как немеют ноги, а в спине – будто десятки осколков от стекла. Минуты. Счет идет на минуты.
- Вылезай! – кричу я, смотря на Ледновского; он кривится, ему больно.
- Застряла нога, - выдыхает он и ухмыляется; я хочу броситься к нему, но Саня перехватывает меня, и Ледновский отдает приказ :
- Уведи ее.
Я кричу, пытаюсь вырваться, но жесткая хватка на шее и предплечье, только руку не выкрутили. Саня уводит меня, к машине бежит часть мужичин – теней в черной форме. Некоторые из них ранены, в крови, в рваной форме.
- В первой машине все - в фарш, - слышу фразу одного из мужиков.
Ребята, примерно моего возраста, стоят по обочине, поодаль. Девушки кричат, плачут, парни - сидят на земле. Один – смеется, размахивая головой в стороны. Еще один – лежит около смятых машин, на дороге. Вижу пару машин, что подъезжают, останавливаются примерно за метров десять от места аварии, из них высыпают люди Ледновского, рассредоточиваются. Часть идет к ребятам, часть - бежит в сторону машины Ледновского. Слышу мат и приказ двигаться быстрее. Саня по - прежнему держит меня. Вижу, как слажено работают мужчины, как скрепит железо под их напором, один из них – с каким – то инструментом, что напоминает секатор, только мощнее. Железо с треском поддается, его режут как бумагу.
- Потерпи, Матвей Алексеевич, еще немного, - говорит один.
– Часть этих долбо*бов остановили, еще за триста метров отсюда, самые еб*нутые – решили полихачить, - усмехается кто – то. - На дорогах погибает больше, чем на войне.
- Заткнись, Май, - мужчины смеются, будто не происходит ничего страшного. – Есть. Пошли, пошли, пошли!!! – Ледновского вытягивают и все бегут к нам, тут же раздает оглушительный взрыв, от которого у меня подкашиваются ноги, и я повисаю на руках Сани, который снова стонет, ругается сквозь зубы, но не отпускает меня.
Мужчины лежат на асфальте, раскиданы взрывной волной, будто шахматные фигурки. Зашевелились, переговариваются между собой:
- Чуть не поджарило, да? – кто – то морщится, похлопывает себя по ушам.
- Горячо, сука…
- Везучий ты сукин сын, Матвей Алексеевич…
- Бессмертный…
- Надо ему новый позывной: Кащей…
- Пошли нах…- Ледновский сплевывает и поднимается, шатаясь, мужики ржут, похлопывают его по плечу, тот морщится в ответ.
- Скорую вызвали, с ментами разберется Савельев, уже едет. Среди малолеток - пара «двухсотых»*, у нас – четверо, - сказал здоровенный мужик, его губы тонули в густой черной бороде, что отливала синевой, а взгляд - как рентген.
Ледновский кивнул:
- Поехали, - похромал к одной из машин, ступая нетвердо; мазнул по мне взглядом. – К Доку, подлатать нас надо.
Расселись по машинам. Мне вновь стало холодно. И тошнило. Ледновский откинулся на спинку сиденья, прикрыл на секунду глаза. Я знала, что ему больно. Всхлипнула. Он тут же дернулся, повернувшись ко мне: