— Как можно заниматься чем-то с человеком, который молчит? Пыталась, но безуспешно.
— Она мне сказала, что ты быстро говоришь, и она тебя не понимает.
— Да, прямо быстро! Все она понимала. Я прошу ее текст почитать — читает. Упражнения, заданные в школе, делает. Я ей что-то объясняю — молчит. Ну, думаю — поняла. Спрашиваю — молчит. Что по-русски, что по-английски — молчит.
— Да, странная девочка, — согласился я. — Ну, в больнице убегала — понятно все. Ко мне быстро привязалась, тоже понятно. Сказок-то ей, поди, никто не рассказывал. Но чего она к тебе-то так? Странно. — Я помолчал. — Мне в больнице телефон детского психолога дали. Может, позвоним, проконсультируемся?
— Давай, — согласилась сначала Ольга, потом вздохнула и добавила: — А впрочем, чего консультироваться? И так все понятно. Обычная бабская ревность.
— Какая ревность? Она ребенок! Ты че городишь?
Ольга вздохнула еще раз.
— Не хочет она тебя со мной делить, папаша. Жадная очень. А жадность чувство плохое, разрушающее. Ты бы с ней построже, чтобы у нее мозги на место встали.
— Куда построже? Всего неделя прошла, как я ее взял. Девочке ласка и внимание в первую очередь нужно. Чтобы не убегала, чтобы ко мне привыкла, полюбила меня, в конце концов.
— Успокойся. Она уже полюбила, и это очень хорошо видно. Не убежит. Клещами не оторвешь. Она сама как клещ.
— Ну и хорошо, что не убежит, легче будет ее воспитывать…
— Ну, так воспитывай, воспитатель! А ты ей все с рук спускаешь. Ты не воспитываешь, а балуешь. Неделя прошла — айфон, велосипед, шмотья больше, чем на полтинник. Посадишь себе на шею. Играешь в нее как в игрушку, в куклу Барби, только без сисек.
— Оль! Ну, ты чего говоришь-то.
— Я говорю, что свой тебе ребенок нужен, а не суррогатный.
Я помолчал и вздохнул:
— Да ладно, Оль, ну ее на фиг. Поздно уже. Давай мы перестанем обсуждать девчонку, а обсудим лучше что-нибудь более интересное. Сиськи. Например, твои.
— Козел, — сказала Ольга, садясь на диване. — Я покурю? В туалете у тебя. Не погонишь же ты меня сейчас на лестницу?
— Конечно, кури, — поспешно согласился я. — Вытяжку только включи, и посмотри в холодильнике остатки «Ахашени».
Вино мы допили из горлышка и о Маше больше не разговаривали. Мы вообще ни о чем не говорили…
На следующий день Маша попросила у меня пилу.
— Зачем? — удивился я.
— Нам велели на труд принести маленькие пилки. Чего-то пилить будем.
Я удивился еще больше.
— Чего вам там пилить? Может, нужна пилочка для ногтей? Ты просто не поняла?
— Нет, учительница сказала, что нужна небольшая пила. Размером с линейку.
— Где ж я тебе такую найду? — почесал я затылок. — Да и никто не найдет. Это специально покупать надо.
Маша пожала плечами,
— Елена Сергевна сказала, что все не принесут, но хотя бы несколько человек. Можно пилить по очереди.
Я со словами «Пилите, Шура, пилите» полез в ящик с инструментами.
— Во! — сказал я, доставая полотно ножовки. — Такая подойдет?
— А как ее держать? — спросила Маша.
Я вставил полотно в ручку.
— Длинная очень, — с сомнением покачала головой девочка.
Я сломал полотно и вставил в ручку обломок.
— Только решетку в тюрьме пилить, — усмехнулся я. — Подойдет?
— Подойдет. — Маша благодарно кивнула.
Замотав пилу в полиэтиленовый пакет, я протянул ее Маше.
— Осторожно только. Не оцарапайся. Чего-то у Елены Сергеевны вашей не все в порядке с техникой безопасности, — проворчал я.
Еще через день Ольга, выйдя из квартиры и не дойдя до лифта, свалилась с лестницы. Хорошо, я был дома. Услышав грохот, я выскочил за дверь. Ольга лежала внизу лестницы и стонала. На ступеньках валялись туфли со сломанными каблуками.
Оказалось, что она сломала руку.
— Вот черт, — удивлялась Ольга в скорой, — ну, бывает, каблук ломается, и то не на ровном месте. Но так, что оба сразу? И фирма приличная — «Патриция Дини». Что за фигня?
Я не стал ей говорить, что, подобрав туфли, обнаружил, что металлический стержень в шпильке был перепилен. На обеих туфлях.
Когда я вернулся, Маша уже пришла из школы. Я стоял в прихожей и молча смотрел на нее. Туфли со сломанными каблуками валялись на полу у входной двери. Маша тоже молчала.
— Ольга упала с лестницы и сломала руку. Могла сломать шею, — спокойно сказал я.
Маша долго смотрела на меня, потом опустила голову и спросила: