Машка покачала головой. Я включил чайник, налил себе чая, сделал несколько глотков, наконец, она спросила:
— А кто меня будет бить?
Я промолчал.
— Ты? — спросила она.
— Я.
— А скажем, что он?
— Да, — кивнул я.
— Это подло, — сказала Маша и даже покраснела.
— Это очень подло. И нас никто не заставляет так поступать.
Машка молчала, я допил чай.
— Или ждать восемь лет? — спросила она.
— Как вариант, — кивнул я.
— А за восемь лет ты можешь меня разлюбить, — задумчиво сказала она.
— Я не разлюблю, — улыбнулся я, — а ты сможешь. Восемь лет долгий срок для ребенка.
Машка вскочила и все-таки залезла на меня, я не сопротивлялся.
— Нет, нет, я никогда тебя не разлюблю! Ни за восемь, ни за сто восемь.
Я обнял ее.
— Значит, ждем восемь лет.
Машка сидела, прижавшись ко мне.
— А их можно нарисовать?
— Кого? — спросил я
— Следы.
— От побоев?
Машка кивнула.
— Нет. Их врачам надо будет показывать.
Машка молчала,
— Чума, — сказала она.
Я кивнул.
— Ты для этого квартиру снял?
Я кивнул снова.
Машка так долго молчала, что я даже подумал, что она уснула.
— Ты очень плохой человек, — тихонько сказала она.
— Я знаю, — сказал я и поцеловал ее.
— Ты со мной так же не поступишь?
— Никогда. Я скорее умру.
Машка заплакала. Она плакала долго. Я молчал. Маша перестала плакать, и я сказал:
— Нас никто не заставляет это делать. Давай не будем и просто забудем про это, как страшный сон. Ты ведь меня не разлюбишь за то, что я придумал такое?
— Не разлюблю-ю, — и слезы снова потекли из ее глаз.
— Ну, все-все, — погладил я ее по спине. — Забыли. Давай лучше еще чаю с тортиком.
Глотки чая перемежались всхлипами, торта Машка почти не съела.
Потом она положила ложку, быстро взглянула на меня и, опустив глаза, сказала:
— Я согласна.
— Нет, нет. Забыли, это была плохая идея.
Машка покачала головой, посмотрела на меня и повторила:
— Я согласна. Я люблю тебя.
Чувствуя себя полным подлецом, я сказал:
— Будет больно.
— Я потерплю.
Я усмехнулся.
— На суде будет еще больнее. Очень трудно чувствовать себя негодяем. Ты можешь не выдержать и признаться, что мы все придумали. Тогда меня посадят.
— Куда? — встревожено спросила Маша.
— Ну, не на кол, естественно. В тюрьму, за клевету. Лет на пять, наверное.
— Не признаюсь, — твердо сказала Маша.
— Хорошо, — кивнул я, — но это еще не все.
— Господи! Еще-то что? — она даже всплеснула руками.
— Если он тебя побьет один раз, никто его родительских прав не лишит. Всякое может случиться между отцом и дочерью. Он должен бить тебя долго и часто. У тебя на теле должны быть следы от старых побоев, которые уже проходят, а сверху них новые, свежие. Тогда точно прав лишат.
Машка с удивлением смотрела на меня,
— Ты сколько меня бить будешь? Неделю?
Я кивнул и обнял ее.
— Чума, — вздохнула Маша.
— Чума, — выдохнул я.
— Сейчас? — Машка высвободилась из моих объятий.
Я развел руками и виновато улыбнулся.
— Можно сейчас.
Машка слезла с моих колен.
— Хорошо.
Я кивнул.
— У Аркадия ремень есть? — спросил я.
— Есть, вроде.
— Широкий, узкий?
— Узкий, на брюках.
— Хорошо, пошли. Хотя ничего хорошего.
В комнате я постелил простыню на кровать.
— Простыня чистая, из дома. Раздевайся. Трусы тоже.
Машка послушно разделась. Легла. Ее кожа покрылась пупырышками. Я сжал зубы и взмахнул ремнем.
Закричали мы одновременно. Попку перечеркнула вспухающая багровая полоса. Я уронил ремень, упал на колени, стал дуть.
— Сейчас подую, меньше болеть будет.
— Больно, блин, — прошептала Машка. — Еще надо? — оглянулась она на меня. Я кивнул.
— Давай, побыстрее только.
Я встал, включил телевизор, нашел музыкальную программу и прибавил звук.
— Если мы так орать будем, соседи прибегут.
Снова взял ремень.
Господи! — подумал я. — На что только ни готовы женщины ради любви. Даже такие маленькие.
Машка больше не кричала, только вздрагивала, мычала и двигала ногами.
Про себя я говорил после каждого удара:
— Твоим узким плечам…
— Под бичами краснеть…
— На морозе гореть.
— Ну, а мне за тебя…