Мы лежали на полупустынном пляже, Машка провела пальцем мне по животу и спросила:
— А почему у всех дядек есть животы, а у тебя нет?
— Потому что я не пью пиво, а пью апельсиновый сок.
— Нет, правда. Все дядьки толстые, а ты нет. Почему?
— Маш, ты чего? Все люди разные, есть толстые, есть худые. Я худой.
— Есть и худые, но с толстыми животами. Вон, посмотри, стоит, — недалеко от нас действительно стоял мужик со стаканом и что-то тянул через соломинку. Вид у него, правда, был довольно карикатурный.
— Ножки тоненькие, как у тебя, а пузо, как из арбуза, — сказала Машка.
— Маш, ты с ума сошла, пальцем показывать.
— Он не видит.
— Маш, ну не все же такие. Вон, посмотри, сколько с нормальными фигурами.
— Они молодые.
— А я, значит, старый? Я тоже молодой.
— Ну, — как-то не очень уверенно протянула она. — А почему тогда у тебя нет квадратиков на животе?
Я напряг пресс.
— У меня тоже квадратики, они просто под кожей и не видны. Ткни пальцем, попробуй.
Машка потыкала пальчиком мне в живот.
— Правда, твердый, — удивленно заметила она. Потыкала кулаком. — А если стукнуть?
— Валяй, — самонадеянно разрешил я.
Машка размахнулась. Я, вспомнив давние занятия карате, с резким выдохом напряг пресс. Девчачий кулачок ударил и отлетел вверх.
— Больно! — воскликнула она, облизывая край ладони. — А если я встану?
— Вставай.
Машка осторожно наступила мне на живот одной ногой.
— Вставай, вставай, — подбодрил я ее.
Машка встала и зашаталась, ловя равновесие. Она пошевелила пальцами.
— Щекотно! — закричал я. — Пальцами не царапайся.
Машка специально поелозила по мне ногами.
— Зараза! — крикнул я, из-за смеха с трудом напрягая живот.
— А попрыгать?
— Прыгай, только не щекочись.
Машка подпрыгнула. Я принял удар, но было не в кайф. Она подпрыгнула еще раз, я ловко вывернулся, и Машка приземлилась на песок. Я вскочил, сгреб ее и закричал:
— Так я, значит, старый и больной, и меня девушки не любят? Ща проверим!
Я поволок Машку в воду, уронил в пену прибоя. Машка визжала.
— Не любят? — спрашивал я, бултыхая ее в брызгах волн.
— Любят, любят, — кричала Машка, выныривая и отплевываясь.
Я плюхнулся рядом. Она сразу залезла на меня, схватила за шею.
— Очень любят, — и макнула мою голову в воду. Я чуть не захлебнулся. Вскочил, врезался спиной в какую-то тетку. Тетка заверещала по-немецки.
— Гитлер капут! — крикнул я и потащил Машку на глубину.
— Русиш швайн! — донеслось мне в спину. Машка висела на мне.
— Очень любят, — повторила она, отцепилась от меня и крикнула: — Я к берегу.
— Маш, я быстренько туда и обратно.
Она согласно махнула рукой, я поплыл.
«Ду, дид, дан, райт, роут, риттен», — выдыхал я в воду, загребая кролем.
«Квадратики тебе нужны, — думал я, плывя обратно. Вспомнил о гантелях, закинутых за диван. — Будут тебе квадратики. Через полгода будут».
Возвращаться в Москву не хотелось до слез. Две недели пролетели в три дня.
— Мы ведь поедем на море еще? — сто раз на день спрашивала Машка.
— Обязательно.
— Сюда же?
— Зачем сюда? В другое место. Мир большой, морей и океанов много, смысл в одно и то же место ездить? Придумаем куда.
— Я хочу сюда, здесь очень клево.
— Машунь, хочешь сюда, поедем сюда. No problem.
В Москву Машка заставила тащить этот огромный орех.
— Машунь! На фига нам нужна эта черная задница? Давай не попрем, — просил я.
Ребенок был неумолим,
— Хочу райский плод.
— Какой, на фиг, райский. Обычный кокос. За него пошлину платить надо.
— Хочу!
— Блин!
— Хочу!
— Черт с тобой. Покупай.
— Вот этот, — Машка ткнула пальцем в самый большой.
— А-а! — закричал я.
— Сертификат для таможни, — протянул нам красивую бумагу улыбающийся продавец.
— Еще за перевес платить, — вздохнул я.
Москва встретила холодом и дождем, весна была поздней. После пляжа это было особенно противно.
Пока ждали багаж, я заказал такси. Потом мы сидели в кафе, я пил чашку кофе, Машка зевала рядом, обнявшись со своим кокосом. Перелет был, конечно, утомительным. Вдруг Машка чихнула.
— Не заболела бы ты у меня в таком холоде, — подумал я.