Женщина улыбалась так нежно и ласково, что сердце полковника опять чуть дрогнуло. Но острый ум подсказал, это всё игра, спектакль на публику. Пора прощаться, а то не ровен час… Глаза-то не могут оторваться от этих бабских прелестей.
– До свидания, буду рад, если встретимся в более тёплой обстановке. Не переживайте, ваше желание будет незамедлительно исполнено. Зайдите через день-другой, я все финансовые дела документально оформлю.
– До свидания, господин полковник. Была рада познакомиться с таким красивым и душевным человеком.
Наконец распрощались, закончился обмен любезностями. Оказавшись в своей машине, женщина облегчённо вздохнула: «Слава Богу, обошлось без обжиманий. И никуда бы не делась, пришлось бы давать прямо в этом мрачном тюремном кабинете. Ведь Николу, говорят, прессуют по полной и всё ещё совсем не закончено, но тропиночка-то протоптана. Полкан денежки очень любит. А кто их не любит-то, разве какой придурок конченный, на них в этом мире всё держится». Она ещё раз глянула на высокую грязно-серую стену, в душе содрогнулась, зябко запахнула шубку под горло и плавно тронула машину. Неужели ещё раз приехать придется сюда?
Был бы человек, а статья найдется
Пошёл девятый день, как я нахожусь в заключении. Снова сижу комфортно, в одиночке. Мои дела обустроились, на воле наши «гонят волну», и возможно я скоро покину это мрачное заведение, предъявить мне нечего, сижу я совсем незаконно, но это я так думаю. А вот доблестные сотрудники этой системы говорят иначе: был бы человек, а статья всегда найдётся. В конце девятого дня заключения я был вызван на допрос. И снова знакомые лица, всё та же сладкая парочка, которая так жаждет моей крови: молодые, красивые и страшные. Ведь это они упекли меня в пресс-хату, совершенно точно зная, что там со мной должно случиться. И если бы не счастливый случай, представляю, как бы я сейчас выглядел. Вспоминаю недавние события, и становится не по себе. Не расстройся живот у Туши, кранты мне были бы железные, дал же Господь человеку страшную силу. Он до меня и на одной ноге добрался бы и порвал, не будь в моих руках банки с самогоном и финки. Туша тушей, а прыгал-то на одной ноге легко. Но с ним всё понятно, его обстоятельства к этому вынудили, хотя и это не оправдание, а вот вы, опера хреновы, вы-то за что на преступление идёте? За карьеру, за погоны? Неужели совсем не боитесь? Ответ-то держать все равно придётся, не на этом свете, так точно в загробной жизни. А ещё хуже, когда ваши косяки перейдут на ваших родных и близких – вот тогда всё вспомните и взвоете. И это, кстати, меня самого касается. Легко над человеком издеваться, когда он в вашей полной власти, когда руки прикованы наручниками к стулу, намертво вмурованному в пол. Интересно, а почему это руки приковали, неужели боятся? А может, чтобы ещё больше унизить, показать своё превосходство. Скорее всего, боятся, я ведь, считай, из ада вырвался. Могу быть совершенно неадекватным. Да и ненависть наверняка проскальзывает в моих глазах. Надо бы вам прямо в глаза сказать, что вы – твари подлые, что так нормальные люди не поступают. Но это лишнее, вы это и без меня знаете, а моё молчание дергает вас посильнее всех самых обидных слов. И пусть моя ненависть остается холодной и рассудительной, такая дольше не забудется и мною, и вами. Я верю, что когда-нибудь мы встретимся, и я не буду прикован к стулу, как сейчас, тогда на равных решим, кто чего стоит. Вот тогда глянем друг другу в глаза. А сказать им хочется такое, чтобы забились, задёргались в истерике. Глупые фантазии лезут в голову, высказаться хочется, прямо свербит. Но пока ничего путного в голову не лезет. Что это они мне тут талдычат?
– Вы в курсе, Сидоров, что на вас заведено уголовное дело? Можете на пять лет здесь задержаться.
Я молчу, стараюсь не вслушиваться в слова. Мечтаю, чтобы это скорее закончилось, и я снова бы оказался один в камере, наедине со своими мечтами. Целый час продолжалась эта муть с запугиваниями, увещеваниями, просьбами. Не понимают, что мне и смотреть-то на них противно. В их власти урыть меня в этой тюрьме, но моё право вести себя так, чтобы они вспоминали, боялись и каялись. Моё молчание особенно нервирует мадам. Уже и голос два раза повышала, срываясь чуть ли не на крик, и румянцем нездоровым покрылась. Расстались в этот раз все при своих интересах, правда, скрипя зубами от ненависти друг к другу.
Когда задержанного увели, старлей не выдержала, устроила истерику, сотрясая воздух проклятиями вперемежку со всхлипами. На что её коллега философски заметил, оставаясь совершенно спокойным: