– Из милиции выгнали или сам ушел?
– Сам.
– Почему?
– Не моё оказалось, всего год выдержал.
На том расспросы и закончились. Мне выделили шконку, по взглядам, по настроению сокамерников, я почувствовал к себе уважение. Отчего это, не знаю. Откуда меня могут знать пятнадцать совсем незнакомых мне людей? И опять всё началось с уборки камеры. Снова я крайний, опять откупился за суточную пайку. Перед этим правда уточнил, точно ли стоит одна уборка завтрака и ужина. Для меня сейчас один день без еды совсем не испытание. Кстати, в камере есть телефон. Хорошо бы позвонить, но нет денег, а платить надо сразу наличкой. В коллектив новой камеры я влился спокойно, без всяких испытаний и напрягов, чувствуя к себе реальное уважение. Я ещё не знал, что тюремное радио разнесло весть о разгроме мной пресс-хаты. Знал об этом и Кудря, но молчал. А что говорить-то, если сам участник этого события молчит.
Прошло два дня. Старший камеры в авторитете, его слово много весит. Он в свои неполных тридцать два года имеет за спиной пятнадцать лет чистой отсидки, и на сегодня ему корячится пятый срок. Начал с малолетки за воровство и хулиганство. Беспризорник, ставший классным карманником. С семи лет на улице. Да, не позавидуешь человеку, но самое главное, он не обозлился на весь свет. Спокойный, улыбчивый, на лице шрам, на руках тоже. За выживание, за свой кусок хлеба, приходилось, видимо, биться не на жизнь, а на смерть. Эти шрамы, как боевые ордена. Хочешь выжить, быть наверху, подчинять себе остальных, значит, точи зубы. Будь готов порвать чужое горло безо всякой жалости. И при этом, в нормальной и спокойной обстановке, всегда оставайся человеком.
На третий день я получил с воли передачу: чай, шоколад, три палки сухой колбасы и два килограмма солёного сала с очень аппетитными мясными прослойками, блок американских сигарет и, главное, электробритву. Снова не упускаю случая укрепить свой авторитет. Хотя, такая роскошная для тюрьмы передача – подтверждение моего веса на воле: мол, свой пацан, такого кореша не забудут. Половину отдаю в общак камеры, а остальное делю между всеми. Себе не оставляю ни грамма. Не бог весть какой приём, но срабатывает железно. Здесь ты на виду, люди видят всё, и рано или поздно ты проявишься как с хорошей, так и с плохой стороны. Вот по таким мелочам, по незначительным поступкам, и определют – кто ты есть на самом деле. С житьём-бытьём вопрос решен, и как только я успокоился, сразу захотел позвонить Вике. Невыносимо хочу услышать ее голос. Но денег нет, а значит, и вопрос закрыт.
Добраться до телефона я смог только через день, к вечеру. Всё получилось случайно, и в дальнейшем я совсем не хочу иметь таких случайностей. Этот день я буду постоянно вспоминать, едва касаясь шрама на лице, неровной линией протянувшимся от левого глаза к уху. Со временем он почти исчезнет – ювелирная работа врача сделает своё дело. Исчезнет, да не совсем. Тонкая белая полоска длиной почти в семь сантиметров будет заметна, только когда лицо сильно загорит. Но это не беда, и меня не сильно волнует. Вот на Кудре их, наверное, штук десять. Говорят, шрамы украшают мужчину. Я лично обошёлся бы без таких украшений.
А началось всё с допроса, куда меня вызвали на пятнадцатый день моего заключения. Те же лица, которые я совсем не хочу видеть. Мадам раздражает своей ментовской формой, которая, к моему большому неудовольствию, сидит на ней идеально. Что и говорить, фигурка у неё, что надо. Напоминает капитана Семёнову. Я не хочу на неё смотреть, но взгляд тянет, словно магнитом. Стараюсь не поднимать глаз, стыдно признаться, но взгляд женщины, какой-то бесцветно-равнодушный, пугает меня. Сидеть неудобно, руки вдоль тела, прикованы парой наручников к табурету. Не могу выпрямиться, сижу сгорбленный, как будто собираюсь кланяться этим уродам. У них всё та же песня: запугивают, обещая и пять лет срока, и туберкулез. Трясут перед моим носом бумагами, не понимая, что самое страшное у меня уже позади. Я не один, я верю в своих, они не оставят. И уже, наверное, сдвиги есть, вот ведь как нервничают следаки. Идиоты, как можно дожать человека, если он убедил себя, что смерть – не самое страшное. Но вот мой страх почему-то не проходит. Не дай Бог показать его. А ваши запугивания больше смахивают на дешёвые сказки. Не та я величина, чтобы дожимать меня по-тяжелому. Вы и сами, скорее всего, не верите, что я знаю что-то серьезное. Занимаетесь мной в надежде на слепую удачу. А откуда ей взяться? Сегодня даже нереально затолкать меня в камеру к туберкулезникам. Слишком много людей озабочены на воле моей особой, и местные вертухаи, имея с этого дела солидный приварок, совсем не заинтересованы терять его. А эта продолжает, стараясь придать своему голосу чуть ли не душевность и ласку.