– От вас требуется то всего ничего: назвать маршрут вашего путешествия, перечислить гостиницы, в которых останавливались, и всё, через день другой вы на свободе. Назовете людей, с которыми встречались, и я даю гарантию, что вы сегодня же будете дома. У вас жена молодая и очень красивая. Ждёт, наверное, не дождётся. А вы из-за своего непонятного упрямства собираетесь отсутствовать пять лет.
Скорее бы всё это закончилось. Сидеть мне неудобно, плечи затекли. И почему не проходит страх? Откуда он, совсем беспричинный. В самом деле, не от взгляда же этой следачки. Зачем, я не знаю, может, чтобы отвлечься от этого позорного страха, спрашиваю милиционершу:
– Как вас звать?
Женщина удивлённо поднимает брови. Минуту молчит, потом нерешительно отвечает.
– Жидовка, значит.
Румянец на нежных щёчках вспыхивает очень ярко. Я добавляю:
– Мне всегда казалось, что еврейки чернявые, как цыганки.
Женщина на грани срыва, но все же овладела собой. Вот только пухлые губки, вытянулись в одну прямую и очень волевую линию. Не нравится, милая?
– Зоя Абрамовна, а вам не жалко меня просто по-человечески? Я же не бандит, не убийца, не ворюга. За что вы натравили на меня убийцу? Зачем в пресс-хату затолкали? Сейчас вот руки приковали. Пытать думаете? Зачем творите беспредел? Не боитесь, что и с вас, при случае, спросят? А вдруг перед Богом ответить придётся?
Молчит красавчик, кривит в усмешке губы. А вот женщину эти слова, кажется, достали, занервничала, и вот-вот снова рванётся в бой, но ляпает совсем несуразное.
– А чем это вам евреи не угодили?
Ха-ха, оказывается и со скованными руками можно сильно ударить и попасть в самое больное место. Видно не хочется быть ей еврейкой. Я даже и не ожидал, что мадам может комплексовать из-за такого пустяка. Сейчас-то евреи в законе. Я даже где-то читал, что многие женщины при искусственном оплодотворении стараются залететь именно от евреев. Место страха понемногу занимает злоба, и она уже совсем не беспричинная.
– До последнего времени абсолютно ничего против них не имел. Я с евреями мало сталкивался, в основном по телику про Израиль слышал. Всегда думал, что нация умная и здравомыслящая. А вот с вами столкнулся и получил порцию нечеловеческого садизма. Но я понимаю, в каждой нации есть уроды, такие, как вы.
Я, кажется, переборщил, милиционерша озверела мгновенно. Зашипела змеей мне прямо в лицо:
– Что ты сказал, подонок? Повтори.
С прикованными руками я просто боюсь её. Она точно ненормальная, кажется, что сейчас взорвётся от ярости, и мне не остаётся ничего другого, как смотреть ей прямо в глаза.
– Ну, что выставился? Ты крутой и смелый?
Ударила она очень профессионально, правой сверху вниз. Я видел удар, но всё что мог сделать, это отклонить голову в сторону и прижать подбородок к плечу. Кулак женщины прошёлся вскользь по лицу и по горлу. Задел слегка по касательной, но дыхание у меня перекрылось, и через секунду я глотал сопли и слёзы. Ещё через пару секунд, наконец, вздохнул полной грудью, и заорал, толком ничего не соображая от ярости:
– Жидовка, тварь помойная.
Как я ей хотел врезать! Изо всех сил, в этот аккуратный и чётко очерченный носик, чтобы он разлетелся вдребезги. Но руки надёжно прикованы к стулу, а следовательша снова молотит кулаками, и я уже не могу отклониться от такой плотной серии. Вспышки и искры в глазах. Я никогда не пропускал столько ударов сразу. Пытаюсь достать ее ногой, не получается. Страшная боль почти ослепила. Током ударила под левым глазом. Я чуть не потерял сознание. Перепуганный франт с побелевшим до невозможности лицом, оттаскивает разъяренную женщину, которая начинает рыдать во весь голос. Через минуту я остаюсь в кабинете один. Левый глаз ничего не видит, чувствую, как кровь стекает по щеке, шее. Воротник куртки слева намок очень сильно. К тому же саднят разбитые губы и нос, из которого тоже хлюпает кровь. Через десять минут возле меня хлопочет медсестра, крашеная блондинка средних лет. Все её хлопоты вылились в повязку под глазом, ещё вытерла меня от крови, даже с одежды немного стерла. Она спокойна, видно, не впервой оказывать подследственным экстренную помощь на допросах. Вернулись в кабинет следователи. За моей спиной два прапорщика-конвоира. Милиционерша уже успокоилась, перебирает какие-то бумаги. А мне плохо, снова страх просто душит. Я вспомнил круглые от страха глаза задержанного, когда открыл ночью камеру, чтобы проверить, как он там, жив ли ещё. Неужели и у меня в глазах такой же животный страх? Вернее, в одном глазу, второй заплыл и не открывается. Эта мысль про один глаз, в котором страх, развеселила меня, потеснила из души панику. Нет, так дело не пойдёт. Надо доводить всё до конца, чтобы по ночам не вскакивать в ужасе. Спокойным голосом окликаю женщину: