– А что про второго? – стала вспоминать Аня, все еще недовольно косясь на мужа. – Высокий, темноволосый, вот и все… Его я толком не рассмотрела. Сначала он меня ударил в лицо, потом я ударила его… не знаю, куда. Сначала он меня запихнул в машину, а потом я его оттуда вышибла.
– Вышибала, – проговорил Михаил. – Ничего особенного ты не заметила?
– Нет, вроде ничего.
– Ты говоришь, он ударил тебя в лицо, но я что-то не вижу у тебя ни синяков, ни кровоподтеков, – сказал Корнилов, хотя даже не смотрел в этот момента на Аню.
– Что я, по-твоему, вру, что ли? – опять обиделась Аня. – Он не ударил, а толкнул меня в лицо пятерней…
Михаил стал ворчать, что удар от толчка надо бы уметь отличать, тем более, жене милиционера. Но Аня его не слушала. Тогда у машины что-то показалось ей странным в прикосновении этой омерзительной, грубой ладони. Ей припомнилась даже какая-то обида, неизвестно как успевшая возникнуть в этой суетливой поспешности, когда все остальные чувства, кроме страха, должны были исчезнуть. Само касание руки показалось Ане очень странным, словно тот человек испытывал к Ане чувство брезгливости. Ее женское начало даже в той пограничной ситуации вдруг взбунтовалось, хотело заявить о себе, возмутиться, закричать, как Петя Ростов французам: «Я хороший!
Я красивый! Меня все любят!»
Еще раз она прокрутила в голове всю сцену кадр за кадром. Нога встает на ступеньку. Рывок назад, боль в плечах, удар затылком о машину, рука хватает ее лицо, как мячик, и бросает ее в гандбольные ворота, то есть в распахнутую дверь автомобиля. Откуда же взялась эта странная, мгновенная, как вспышка молнии, женская обида? Что ее взяли рукой за красивое лицо? Взяли как-то пренебрежительно, словно боясь испачкаться?
Аня посмотрела на грязную банку из-под повидла, в которой рос милицейский грейпфрут, и дотронулась до нее ладонью. Вот так и тот поджал пальцы, словно боялся измазаться. Это об ее ангельское, как все говорили, личико?
– Он толкал меня в лицо тремя пальцами, – сказала Аня уверенно.
– Почему? – спросил Михаил.
– Наверное, мое лицо ему было неприятно трогать, – откровенно призналась она.
Санчук расхохотался, словно это была шутка. Корнилов внимательно посмотрел на смеющегося напарника, а потом на Анино заплаканное лицо.
– Маловероятно, – проговорил он. – А если у него всего три пальца на правой руке?
Смех Санчука мгновенно оборвался. Напарники уставились друг на друга, словно играли в «гляделки». Первым моргнул Санчук.
– Расстегай? – спросил он Михаила.
– Расстегай? – не ответил, а спросил его в свою очередь Корнилов.
– Это зацепка…
– Это шанс…
– Оля, как же так? – простонала Аня, которую напарники на короткое время оставили наедине со своими тяжелыми мыслями. – Первый раз она приехала раньше времени. Она же всегда появлялась минута в минуту. Я даже думала про нее, что она специально стоит где-нибудь за углом, смотрит на часы, хронометрирует, выпендривается. Или, наоборот, мчится на красный свет… Зачем она сегодня приехала так рано?
– Чтобы ты осталась в живых, – ответил Михаил.
Про Аню вдруг совсем забыли. Началась беготня, хлопанье дверью, разговоры по телефону, состоявшие из парочки дежурных шуток вместо приветствия, вопроса, короткого молчания… Время от времени Корнилов с Санчуком сходились то за левым, то за правым столом. Аня ловила какие-то фрагменты разговора, смысл которых был ей непонятен. Со стороны казалось, что два взрослых человека занимаются чепухой – разыскивают рецепт какого-то пирога-расстегая, звонят для этого в справочные службы, копаются в документах, тормошат коллег по работе. А потом собираются у стола и начинают месить тесто без муки, дрожжей, яиц, из одних только слов.
– Полгода, как он освободился.
– Как время быстро летит для этой мрази. Если бы тогда Бобра омоновцы не застрелили при задержании, Расстегай получил бы на всю катушку. Помнишь его перо?
– Какое там перо! Я таких ножей никогда не видел. Он на стальной бумеранг больше похож или на сапожный инструмент. Андрей тогда посмотрел его, он же вообще спец по холодному оружию, в руках подержал и говорит, что качества боевые у этого ножа исключительные. Колет, режет, рубит… Человека разделывает, как тушку кролика. Сколько за ними было трупов?
– Доказанных два, да и те Расстегай, пользуясь случаем, на Бобра свалил.
– Я помню это дело… Вот так сидит пацан с ножиком и от нечего делать скамейку кромсает. То просто так порежет, то вырежет что-нибудь. Мне тогда казалось, что они так же с людьми, как со скамейкой. Кромсали от нечего делать…