– А может, такая рукоятка как раз под его трехпалую руку была?
– Возможно… А ты помнишь, там какая-то девица фигурировала? Видела – не видела, слышала – не слышала. Еще тебе щеку поцарапала. «Я буду ждать тебя, Расстегай!» – кричала. Ты тогда что-то ей про булку ответил.
– «Зачем ждать какого-то расстегая? Купи себе лучше батон нарезной».
– Во-во. Она тебя и царапнула… Где-то эта телка в пригороде жила?
– Думаешь, она Расстегая дождалась?
– Даже напрягаться головой не буду. Но этот адресок проверить надо в первую очередь.
Аня даже обиделась. Что она им, новогодняя елка после старого Нового года, что ли? Может, начать обнажаться, сбрасывать хвою, чтобы они обратили на нее внимание? А теперь в ее присутствии на какую-то девицу перешли.
– Эй, ребята! – подала она голос.
– Молчи, чудовище! – прикрикнул на нее Михаил.
– Ты – красавица, Аня, – поправил напарника Сачук, – но все равно помолчи.
– Я не рассказала вам о важном свидетеле, – вспомнила девушка. – Вас это интересует?
– Конечно. Быстро рассказывай. Нам, вообще-то, некогда. Про Озерки мы уже поняли.
– А про ресторан «Идальго»? – спросила Аня, выдерживая паузу, сохраняя интригу, мстя за невнимание к своей персоне.
– Еще пару секунд театральной паузы, – пригрозил Корнилов, – и я посажу тебя в «обезьянник» к Харитонову. Там как раз две цыганки временно прописались. Они тебе про твоего папу все расскажут: что было, чего не было, что будет… Говори, горе мое.
– Около гаражей, где Люду убили, я вчера встретила старого бомжа. Он рассказал, что видел в ночь убийства оборотня…
– Какого оборотня?
– Не бойтесь, не в погонах, – съязвила Аня. – Волка с хвостом, правда, на задних лапах.
– Бомж был трезвый? – спросил Санчук.
– Абсолютно трезвый…
– В смысле, после «Абсолюта»?
– Говорю вам, дураки, совершенно трезвый, – рассердилась Аня. – Я за информацию, правда, купила ему потом бутылку водки. Вообще, он говорил довольно мудрено. Сначала мне показалось, что он нес полную бессмыслицу, а теперь я так не думаю. Иносказание какое-то, другой взгляд, речь другая. Но оборотня он видел самого настоящего…
– Это последний твой свидетель? Больше нету? – спросил Михаил.
– Последний, остальные уже убиты, – вздохнула Аня.
– Как бы отвезти ее домой? – спросил Корнилов и Санчука, и себя, и Аню.
– Не могу я сейчас ехать домой, Корнилов, – Аня схватилась за подлокотники кресла, будто ее собирались вытащить из него силой.
– Анечка, мы сейчас поедем на задержание, – стал уговаривать ее Санчук. – Будем в войнушку играть. А тебе, Анечка, хватит впечатлений. Кровь людская – не водица…
Аня вспомнила, что эту же поговорку сказала ей Оля в кафе на Гороховой. Она пыталась отговорить Аню от необдуманных действий, сравнивала ее упрямую натуру с бульдозером, танком. Оля даже предупредила ее тогда, что второй раз спасти Аню не сможет.
А вот смогла… Спасла…
«Кровь людская – не водица», – говорят люди, и все льют, льют людскую кровь. Сколько будет еще продолжаться этот ливень?
А может, в мире происходит круговорот крови, наподобие водного? Может, этот процесс бесконечен? Пока существует наша планета, кровь будет проливаться, испаряться, растекаться?.. Как же так? Если человек способен по глупости, специально того не желая, изменить климат на планете, продырявить озоновый слой, разрушить биосферу, так неужели, собрав всю свою волю, применив весь свой ум, хитрость, смекалку, в конце концов, дождавшись вдохновения, он не сможет остановить кровь?
– Ребята, возьмите меня с собой, – попросила Аня. – Я в омоновском автобусе посижу. Зато я сразу его опознаю. Договорились? Тогда не будем терять время…
– Баба бредит, да черт ей верит, – пробормотал Корнилов. – Ладно, поедешь с нами.
– Михась, это же моя поговорка, – обиделся Санчук. – Это же плагиат. Я же не повторяю за тобой всякие там самурайские выражения, типа «выстрели из пистолета без пули и жди, когда твой враг прозреет, что у тебя не все дома»…
Такое чувство испытывают пассажиры, когда поезд вдруг остановится посреди перегона, не говоря уже о туннеле метрополитена. Люди нервничают, с каждой минутой нарастает беспокойство. А ведь почти ничего не изменилось. Вагон перестал покачиваться и стучать, не мелькает за окном свет или темнота. Но люди беспокоятся так, будто сердце у них остановилось.