– Родители, – начинаю я медленно, подбирая слова. – Они... они не плохие люди. Просто устали. Отец потерял работу на заводе, когда его закрыли. Мать работает в прачечной, приходит домой с опухшими руками и красными глазами от пара. А по вечерам они... ну, выпивают. И тогда начинаются крики. Друг на друга. На меня.
Я подтягиваю колени к груди, обхватывая их руками. Сейчас мои слова даже звучат смешно, на фоне кораблекрушения ссоры с родителями кажутся такими хрупкими.
– У меня есть подруга. Роза. Мы дружили с детского сада. Она... она была как сестра. А потом она влюбилась в парня, которого её родители ненавидели. Сын бывшего контрабандиста, представляете? В нашем захолустье это почти смертный приговор для репутации. Они сбежали. В Таун-Рок. И я осталась совсем одна.
Дилан молчит, не перебивая. В глазах читается то самое узнавание, которое я заметила ещё в первый день, когда он нашёл меня в ящике с жемчугом. Он знал, что такое остаться одному. Знал слишком хорошо.
– Я испугалась, – признаюсь я, и голос дрогнул. – Родители Розы наверняка придут ко мне. Будут допрашивать, требовать ответов. А я не умею врать. И дома... дома стало невыносимо. Очередная пьяная ссора, и я просто... вылезла в окно. Увидела ваш корабль. Подумала, что это гражданское судно, идет в Таун-Рок. Спрячусь в ящиках, а там...
Я не договариваю. Вместо слов вырывается не то смешок, не то всхлип. Вот он, Таун-Рок. Небоскребы и огни большого города, о котором мы мечтали с Розой. Вместо этого – тропический остров, населённый призраками прошлого и чудовищами из глубин.
– Глупо, да? – спрашиваю я, поднимая глаза на капитана. – Мечтала о большом городе, а попала на неизвестный остров.
Дилан не отвечает сразу. Он допивает остатки кокосового молока и откладывает скорлупу в сторону. Потом, помедлив, лезет в карман куртки и достаёт... маленькую фотографию. Потёртую, с загнутыми уголками, защищенную от влаги тонким слоем прозрачного пластика. Он протягивает её мне.
На снимке, сделанном явно любительской камерой, на меня смотрят двое: молодая женщина с волнистыми тёмными волосами и открытой, светлой улыбкой, и мужчина в рыбацкой робе, с лицом, изрезанным морщинами, но с такими же синими глазами, как у Дилана. Они стоят на фоне маленького деревянного дома, за которым угадывается море. Женщина держит в руках театральную маску – комедии и трагедии, – а мужчина опирается на весло. И между ними, подростком с вихрастой светлой шевелюрой и уже тогда острыми чертами лица, сам Дилан. Он улыбается. По-настоящему, открыто, без той тени, что лежит на его лице сейчас.
– Мои родители, – говорит он тихо. – Мама играла в театре. Отец рыбачил. Когда я был маленький, она часто брала меня с собой на выступления. Я засыпал за кулисами под шёпот зрителей и запах пыльных кулис. А утром отец будил меня затемно, тащил в лодку, и мы выходили в море встречать рассвет. Он говорил: «Море, Дилан, оно не кормит тех, кто его не уважает». А она смеялась и говорила: «Он у тебя вырастет либо моряком, либо клоуном». – Уголок его губ дёргается в горькой усмешке. – Вырос моряком.
Он забирает фотографию, бережно, почти благоговейно, прячет обратно в карман.
– Я знаю, каково это – остаться без дома, Вивиан. Без корней. Без людей, которые делают тебя тем, кто ты есть. Твои родители... они пьют, кричат, не замечают тебя. Но они живы. Это... это то, чего у меня уже никогда не будет.
Он замолкает, глядя на море. В темноте оно казалось бескрайним, чёрным, дышащим.
– Думаю тебе уже разболтали, почему я ищу кракена? – спросил он вдруг. – Не буду повторяться. – Он касается груди, там, где сердце и поворачивается ко мне, в его глазах горел тот самый холодный огонь, от которого невозможно было отвести взгляд.
– Я искал смерти, Вивиан. Честно. Каждый раз, выходя в море, я надеялся, что он найдёт меня. Что я наконец встречусь с родителями. Но сейчас... – Он запинается, словно слова даются с трудом. – Сейчас, глядя на Лео, на Боба, на Гарри... я понимаю, что не имею права. Вы здесь из-за меня. Из-за моей одержимости. Вивиан, ты для «Конька» чужая, это не твоя головная боль. И я вытащу тебя… вас всех отсюда живыми, даже если это будет мне стоит жизни.