Дилан, стоявший чуть поодаль и смотревший на закат, услышал их перепалку и усмехнулся. За день он немного расслабился – работа, видимо, отвлекала от мрачных мыслей. Или присутствие людей, которые не просто боятся, но и делают общее дело.
– Жан прав, Гарри, – говорит он, не оборачиваясь. – Здесь не место шуткам. Но и паниковать не стоит. Сегодня у нас есть крыша над головой, вода и еда. Завтра будет новый день. А пока…
Он поворачивается, и в его руке блестит металл – та самая фляга, которую Боб нашёл в аварийном наборе.
– У меня есть немного рома. Экономил для особого случая. Думаю, первая ночь в нашей новой крепости – достаточный повод.
Глаза команды загораются. Даже Жан перестаёт хмуриться. Мы расселись вокруг костра, разведённого в новом очаге, и Дилан, пуская флягу по кругу, отмеривает каждому по глотку, кроме Лео, тому разрешили пить только кокосовую воду. Когда очередь дошла до меня, я делаю маленький глоток – обжигающая сладость прокатывается по горлу, разнося по телу приятное тепло.
– За «Конька», – поднял воображаемый тост Боб. – Пусть ему спится на дне.
– За команду, – добавил Лео, и его голос дрогнул от непонятной гордости.
Все глянули на Дилана. Он держит флягу в руках, глядя на огонь. Пламя отражается в его синих глазах, танцуя, пытаясь глотать чёрные зрачки, оживляя каменное лицо. Мужчина тихо выдыхает.
– За тех, кто остался, – говорит он наконец. – И за тех, кто ждёт нас где-то там. – Он поднимает глаза к небу, усыпанному первыми звёздами. – Где бы они ни были.
Мы пьём молча. Каждый сейчас думает о своём. Я – о Розе, о её счастье в Таун-Роке, о родителях, которые, наверное, даже не заметили моего исчезновения. Боб – о том, как прожить завтрашний день. Лео – о матери, которую никогда не узнает по-настоящему. Гарри и Жан – о своих семьях, о которых почти не говорили. Карлос, молчаливый и сосредоточенный, просто смотрел на огонь.
И Дилан. Он думал о родителях, о деревне Утёс, о двадцати годах одиночества и поисков.
В наступающей ночи, когда я уже почти отправилась спать под новым навесом, мне начал слышаться скрежет. Сначала я подумала, что мне показалось, но стоило закрыть глаза и попытаться провалиться в объятия сна, как звук возвращался. Чуть нахмурившись, я встаю с расстеленной на земле куртки и вышла за пределы навеса. Полумесяц луны старался освещать мой путь, ныряя в отражение подошв на земле. Звук приводит меня к заросшей низине, и я останавливаюсь, не зная, что делать. Ступить туда – означало навлечь на себя неприятности, особенно когда ты одна.
«Лучше подождать утра и рассказать Дилану...» – Я уже разворачиваюсь назад, когда скрежет, теперь смешанный с шорохом, заставил заросли задрожать. В моих карманах не было ни единого оружия, единственное, что вообще могло сойти за него – подобранный мной гладкий камень, который я посчитала красивым.
Высокие кусты с широкими листьями снова качаются в диковинном танце – влево, вправо, пока не вздрагивают, раздавшись писком. За ним следует нечто полу-лысое размером едва достигающее моей щиколотки – существо выкатывается из-под кустов и ударяется о серый носок моей обуви. Его загнутый клюв раскрывается и из горла снова вырывается уже знакомый мне писк. Это был птенец какого-то крупного попугая, с ещё неоперившимся тельцем и крохотными ранками на крыльях.
Глава 10.
Только тихий, жалобный писк птенца нарушал ночную тишину. Я замираю, глядя на это крошечное, дрожащее существо у своих ног. Его тельце, покрытое редким серым пухом, кажется таким беззащитным на фоне огромного, таящего угрозы леса. Крохотные ранки на крыльях – свежие, кровоточащие – явно были оставлены чьими-то когтями или клювом.
Птенец снова пискнул и попытался встать на когтистые лапки, но тут же заваливается на бок, смешно шлёпаясь назад. Он был ещё слишком мал, чтобы выжить один. Где-то в кронах деревьев, наверное, металась его мать, оглашая окрестности тревожными криками. Или… или уже не металась, став чьей-то добычей.
Я опускаюсь на корточки, протягивая руку. Птенец испуганно отшатывается, но сил на бегство у него не было. Его круглые, чёрные, как бусины, глаза смотрят на меня с таким жгучим страхом, ожидая от меня только удара, который прервёт его искорку жизни, что сердце само по себе сжалось.
– Тише, тише, маленький, – шепчу я, медленно, очень медленно приближая ладонь. – Я не обижу.
В этот момент за моей спиной раздаётся треск веток. Я резко оборачиваюсь, сжимая в руке бесполезный камень, быстро вытянутый из кармана. Из темноты выступает высокая фигура, и лунный свет посеребрил знакомые светлые волосы.