– Вивиан? – голос Дилана звучит встревоженно, но тихо. – Я услышал шум. Что ты здесь делаешь одна? Это опасно.
Он подходит ближе и замирает, завидев птенца. Его синие глаза расширяются от удивления, потом в них мелькнуло понимание.
– Попугай ара, – говорит он тихо, опускаясь на корточки рядом со мной. – Молодой совсем. Видимо, выпал из гнезда. Или его выбросили. На нём следы когтей; возможно, змея или хищная птица пыталась утащить, но не смогла.
Он осторожно, с неожиданной для его крупных рук нежностью, касается птенца. Тот пискнул, но не отшатнулся, словно чувствуя, что эти двуногие не желают ему зла.
– Выживет? – спрашиваю я, глядя, как Дилан осматривает ранки.
– Не знаю, – честно отвечает он. – Слишком мал. Но если не оставить здесь, то точно не выживет. Ночью на него нападут муравьи или крысы. Если они тут есть.
Он поднимает на меня взгляд, и в лунном свете его глаза кажутся почти серебряными.
– Ты хочешь забрать его?
Я теряюсь. В голове проносится одно: мы сами едва выживаем, у нас нет ни лекарств, ни нормальной еды для такого малыша. Но стоило мне снова посмотреть на птенца, на его дрожащее тельце и доверчиво распахнутые глаза, как все логические доводы рассыпались в прах.
– Да, – сказала я твердо. – Если мы оставим его здесь, он умрёт. А если заберём – у него есть шанс.
Дилан смотрит на меня долгую минуту. В его взгляде не было осуждения, скорее какое-то новое, изучающее выражение. Словно он видит меня впервые.
– Хорошо, – выдыхает он наконец. – Но ухаживать будешь сама. И учти, ночью его нужно будет кормить каждые два-три часа. А у нас нет ничего, кроме кокосового молока и размятых фруктов.
– Справлюсь, – отвечаю я, чувствуя, как внутри разливается тепло. Не только оттого, что капитан согласился, но и оттого, что в этой безумной, полной ужасов реальности появилось что-то маленькое, живое и требующее заботы.
Дилан осторожно, словно беря в руки величайшую драгоценность, подхватывает птенца. Тот пискнул, но тут же затихает, прижимаясь к тёплой ладони. Капитан протягивает его мне, и я приняла это тёплое, трепещущее тельце в свои руки. Сквозь пух чувствовалось, как бешено колотится крошечное сердечко.
– Пошли, – говорит Дилан, поднимаясь и протягивая мне руку, чтобы помочь встать. – Нужно сделать ему гнездо. У нас есть пара тряпок и пустая коробка из-под консервов, Боб не выбрасывал. Сгодится.
Мы вернулись в лагерь. Костер почти догорел, но угли все еще светились алым. Дилан подбросил несколько веток, пламя ожило, разгоняя темноту. Из-под навеса выглянул заспанный Лео.
– Что случилось? – Бормочет он, протирая глаза. Увидев птенца в моих руках, он моментально лишается остатков сна. – Ого! Это кто?
– Новый член команды, – усмехается Дилан, роясь в вещах. – По крайней мере, пока Вивиан его выходит.
Боб, разбуженный голосами, тоже выбрался наружу. Увидев птенца, он крякнул, но в его глазах мелькнуло что-то похожее на умиление.
– Попугай ара, – определяет он также легко, как и Дилан. – Дорогие птицы. В городе за такого хорошие деньги дают. Только мелкий сильно. Выживет ли?
– Выживет, – говорю я с уверенностью, которую не чувствовала. – Обязательно выживет.
Дилан нашёл коробку, выстлал ее сухой травой и куском ткани. Я осторожно поместила туда птенца. Он жалобно пискнул, но, почувствовав мягкое и тёплое, затих, пытаясь уместиться поудобнее.
– Ему нужна вода, – говорит Дилан, протягивая мне половинку кокоса с остатками молока. – И еда. Боб, есть что-то, что можно размять в кашицу?
Кок порылся в своих запасах и извлек половинку манго, которую мы припасли на завтра.
– На, Вивиан. Разжуй немного и смешай с кокосовым молоком. Так птенцов кормят. Я видел в документалках.
Я последовала его совету, стараясь не думать о том, насколько это странно – жевать фрукт, чтобы накормить птицу. Смесь получилась жидковатой, но пахла сладко. Я окунула в нее палец и поднесла к клюву птенца. Тонкий, жалобный писк сменился активным тыканьем клювика в палец. Он ел! Крошечный, дрожащий комочек ел из моих рук.
– Смотрите, – прошептал Лео в восторге. – Ест!
Дилан стоял рядом, скрестив руки на груди, и наблюдал. В его глазах, обычно холодных и настороженных, теперь плескалось что-то теплое. Он смотрел то на птенца, то на меня, и в этом взгляде читалось нечто такое, отчего сердце начинало биться чуточку быстрее.