– ...хе-хе, эти придурки правда сделали фильм про Утёс? – На открытой веранде забегаловки закурил мужчина, тыкая пальцем в экран телефона, где крутился трейлер.
– И чё там? – Вякнул его собеседник, изрядно нажравшийся дешёвых креветок в остром соусе и теперь икающий через слово.
– Ай... – Другой широко махнул рукой. – У них там что-то про школьницу-волшебницу, которая спасает всех и вся своей палочкой.
Даже киноиндустрия оскорбила его дом. Майки отлепил глаза от раскинувшихся вдоль балок жёлтых гирлянд, синие радужки пьяно уставились на двух мужчин в забегаловке. Более тощий тыкнул пальцем, остановив какой-то кадр на экране, где мельком промчался силуэт местного театра, либо здесь капитану уже казалось...
– А это что за сарай? – Хихикнул мужчина.
Дилан качнулся, он двинулся прямо к низкой перегородке веранды. Его тень нависла над квадратным столом. Не делая попыток перелезть через ограждение, мужчина протянул руку и схватил тощего за волосы.
Бах!
Одним резким движением блондин впечатал его лоб в экран телефона. Экран телефона треснул, разлетаясь паутиной под лбом тощего. Тот взвыл, попытался вывернуться, но хватка Дилана была мёртвой – пальцы, годами сжимавшие штурвал в любую погоду, держали крепко. Второй мужчина, толстый, с креветочным соусом на подбородке, замер с открытым ртом, не в силах пошевелиться.
– Это не сарай, – голос Дилана прозвучал низко, хрипло от выпитого рома и от той особенной ярости, что копилась годами. – Это театр. В нём играла моя мать. И если ты ещё раз...
Он не договорил. В голове шумело, перед глазами плыло, и где-то на грани сознания мелькнула мысль: «Опять. Опять я теряю контроль». Но остановиться было невозможно. Слишком много лет боли, слишком много унижений, слишком много раз он сжимал кулаки, когда называли сумасшедшим, когда смеялись над его поисками, когда отворачивались, считая безумцем.
– Отпусти его! – Толстый наконец обрёл дар речи и вскочил, опрокинув стул. – Я вызову береговую охрану!
– Вызывай. – Дилан разжал пальцы, и тощий сполз на пол, держась за разбитый лоб и скуля. – Пусть придут. Я им расскажу, как вы смеётесь над мёртвыми.
Он отступил на шаг, пошатываясь. В свете жёлтых гирлянд его лицо казалось призрачным – синие глаза горели лихорадочным огнём, светлые волосы растрепались, на костяшках выступила кровь – то ли от удара, то ли от осколков телефона.
– Ты психопат! – Выкрикнул тощий, пытаясь подняться. – Тебя посадят!
– Пробовали, – усмехнулся Дилан горько. – Не вышло.
Он развернулся и пошёл прочь, не оглядываясь. Шаги были нетвёрдыми, но он упрямо двигался вперёд, в темноту пирса, где покачивался на волнах его новый дом – старый, потрёпанный, но его. «Конёк». Название, которое он выбрал не случайно – морской конёк, маленький, но гордый, плывущий против течения.
В спину летели проклятия, угрозы, обещания вызвать полицию. Дилан не слушал. Он сжимал бутылку рома и думал о том, что где-то в этом мире, в этой бескрайней тьме, ждёт чудовище. И однажды он его найдёт.
***
– Дилан! Дилан, мать твою, очнись! Кха...
Из воспоминай его выдернул голос. Зелёный туман ещё вился, дразня ноздри тяжёлым запахом водорослей. Сознание возвращалось рывками, болезненными вспышками, разрывающими пелену зеленого тумана. Голова гудела, в висках пульсировала боль, а руки... руки сжимали чью-то шею. Тонкую. Теплую. Под пальцами бешено бился пульс – испуганный, учащённый, живой.
Только проморгавши, Дилан понял, что душит человека.
– Ви… Вивиан?..
Моё имя прозвучало как хриплый, надломленный стон. Дилан разжал пальцы так резко, словно обжегся. Отшатнулся, едва не упав, и уставился на свои руки – на них, словно на чудовищных убийц. Потом перевел взгляд на меня.
Я сидела на каменном полу пещеры, прижимая ладонь к шее, и смотрела на него широко распахнутыми глазами. В них плескался страх. И не только страх – боль, непонимание, отчаяние. На моей шее уже наливались багровым следы его пальцев.
– Вивиан... – Выдохнул он снова, и в этом выдохе было столько ужаса, сколько я не слышала даже в момент крушения «Конька». – Что я... что я наделал?
Он попытался подползти ближе, но я инстинктивно отшатнулась – и это движение ранило его сильнее любого ножа. Дилан замер, глядя на меня, и в его глазах, синих, бездонных, сейчас плескалась такая бездна самоотвращения, что у меня перехватило дыхание.