– Отдай, – сказал Дилан спокойно. Он не хотел проблем – устал после дороги, да и ром ещё не допил.
– Отдать? – Щуплый рассмеялся, и его приятели подхватили смех – фальшивый, злой. – Слышь, он просит отдать. А что ты дашь взамен, рыбак?
– Жизнь, – ответил Дилан, поднимаясь.
Он не помнил, кто ударил первым. Кажется, лысый с ножом, но нож пролетел мимо, потому что Дилан сместился в сторону с той нечеловеческой быстротой, которую даёт многолетняя жизнь на грани. Он ударил первым – в челюсть, потом локтем в солнечное сплетение, потом ногой по колену. Лысый рухнул, роняя нож, который тут же улетел под стол. Толстый замахнулся обломком стула, но Дилан перехватил его руку и вывернул – хрустнули кости. Толстый заорал, отступая.
Остался щуплый. Он сжимал фигурку кита и смотрел на Дилана глазами, в которых страх боролся с ненавистью.
– Отдай, – повторил Дилан, делая шаг вперед.
– Пошёл ты, – прошипел щуплый и швырнул фигурку на пол. Она ударилась о доски и раскололась – голова кита отделилась от тела, покатилась в угол.
В таверне стало тихо. Дилан смотрел на обломки – единственное, что осталось от отца, – и чувствовал, как внутри поднимается та самая тьма, которую он так старался контролировать. Ярость застилала глаза, превращая мир в чёрно-белый негатив.
– Ты... – Начал он, но не договорил.
Глава 29. Мираж.
В этот момент между ними вклинился кто-то – тощий, бледный, с синими кругами под глазами. Он встал между Диланом и щуплым, раскинув руки, словно собирался защищать головореза, но его лицо было обращено к капитану.
– Не надо, – сказал он тихо. – Он того не стоит.
– Уйди, – процедил Дилан сквозь зубы.
– Уйду. Но сначала... – Тощий опустился на колени и начал собирать обломки фигурки. Его пальцы дрожали – видимо, от страха, но он не останавливался. Собрал все кусочки, сложил на столе, а потом поднял голову и посмотрел на Дилана. – Я склею. У меня мать училась на реставратора. Я умею.
Дилан смотрел на него – на этого странного, больного человека, который встал между ним и опасностью, рискуя собственной жизнью, чтобы спасти какого-то головореза. Или чтобы спасти самого Дилана от того, что он мог бы сделать.
– Ты кто? – Спросил он, и тьма в его глазах начала отступать.
– Жан, – ответил тощий. – Просто Жан.
Они склеили фигурку в тот же вечер – сидели в каюте «Конька», пили дешевый ром, и Жан аккуратно, кисточкой, которую одолжил у соседнего маляра, соединял обломки. Его пальцы двигались уверенно, словно он делал это тысячи раз.
– Откуда умеешь? – Спросил Дилан, глядя, как восстанавливается отец, сделанный отцом.
– Мать болеет, – ответил Жан, не отрываясь от работы. – Лекарства дорогие. Приходилось подрабатывать, чем могу. Чинить посуду, склеивать статуэтки, реставрировать старые книги. Денег мало, но хоть что-то.
Дилан молчал, рассматривая его – худого, бледного, с синими венами на висках и вечно мокрыми от пота ладонями. Больной человек, который живет в контейнере с матерью, который работает за копейки, который встал между ним и ножом, рискуя последним, что у него есть.
– Ты зачем влез? – Спросил он наконец. – Тебя могли убить.
Жан поднял голову. В его глазах, обычно тусклых и усталых, мелькнуло что-то живое – искра, которую Дилан не ожидал увидеть.
– Я видел, как ты смотришь на эту фигурку, – сказал Жан. – Знаешь, больные люди хорошо видят чужие чувства. Мы привыкли наблюдать, потому что своих у нас почти нет. Я понял, что для тебя это не просто игрушка. И я подумал... если я дам тебе ее убить, ты никогда себе не простишь. А так... хоть что-то останется.
Дилан смотрел на него долго, очень долго. Потом взял со стола кружку с ромом и поднял.
– За то, чтобы оставалось, – сказал он. – Хоть что-то.
Жан улыбнулся – первый раз за вечер – и чокнулся своей кружкой.
Они проговорили до утра. Жан рассказал о матери, о своей болезни, о том, как врачи сказали, что он не доживет до сорока, а ему только двадцать три. Рассказал, как мечтал увидеть море, но боялся, потому что с сердцем на корабль не берут. Рассказал, как ненавидит этот город, но не может уехать, потому что мать не перенесет дороги.
Дилан слушал и думал о том, что этот человек – такой же сломанный, как он сам. Только его сломала не трагедия, а болезнь, постепенная, неумолимая, как прилив, который заливает песчаный замок.