– Стой! Подожди, Пушинка!
– Рр-гаф!
Зверёк закинул мяч прямиком в открытое окно. Оно вело в просторную гостиную с пушистым ковром и мягким кожаным диваном, на котором было так забавно скользить, словно на горке. Эрик замер, прикрыв рот ладонью.
– Ой... Надо достать, папа будет ругаться.
Забежав внутрь дома, Эрик быстро осмотрелся: кирпичная модная кладка у телевизора, дорогой шкаф с хрустальным сервизом, в одной из бутылок он прятал обёртки от конфет, – ведь за их частое поедание мама била его по затылку до ощущения перекатывания в черепе мозга, – и иногда, когда солнце заливало округу, они ловили лучи, рождая на стенах прыгающих зайчиков. Разноцветный мяч нашёлся у ножек торшера, но мальчик не успел сделать и шага. На чёрном диване сидели двое: его мать, всегда мечтающая о карьере певицы, потратила всю молодость на создание идеального тела, её волосы спадали густыми волнами на спину, которую гладила мужская ладонь, растопырив пальцы по коже. Садовник наклонился, его губы целовали её шею, не замечая ничего вокруг. Женщина звонко хихикнула, приоткрывая глаза, случайно встречаясь с глазами сына.
Стыд, паника, всё то, что могло логично последовать в этой ситуации – ничего из этого не было. Она лишь брезгливо сморщила нос.
– Что ты здесь делаешь? – Голос матери был холодным, как зимнее море. Она не отстранилась от садовника, не поправила платье, даже не покраснела. Только смотрела на сына своими зелёными глазами – точь-в-точь такими же, как у него, – и в этом взгляде не было ничего, кроме раздражения. – Шпионишь?
– Я… – Эрик сжал мяч в руках, чувствуя, как резина мнется под пальцами. – Пушинка закинула мяч в окно. Я просто хотел…
– Просто хотел подслушать? – Мать поднялась, поправляя волосы. Садовник, мужчина с грубым лицом и руками, пахнущими землей и удобрениями, тоже встал, но не сделал попытки уйти. Он смотрел на мальчика сверху вниз, и в его глазах читалось то же презрение, что и у хозяйки. – Иди играй на улице. И не смей никому рассказывать о том, что видел.
– Но папа…
– Твой отец, – мать сделала шаг к нему, и ее каблуки громко стукнули по паркету, – твой отец слишком занят, чтобы замечать что-либо. Так же, как и весь город. А ты, – она наклонилась, и ее духи – сладкие, приторные, от которых хотелось чихать – ударили в нос, – ты будешь хорошим мальчиком и будешь молчать. Потому что если ты скажешь хоть слово, я сделаю так, что ты пожалеешь об этом. Понял?
Эрик кивнул. Он не плакал – он давно научился не плакать. Только сжал мяч сильнее и вышел, аккуратно прикрыв за собой дверь.
На улице Пушинка ждала его, виляя хвостом и радостно тявкая. Мальчик опустился на колени, обнял собаку, уткнулся носом в ее теплую, пахнущую травой шерсть, и только тогда позволил себе заплакать – тихо, беззвучно, чтобы никто не услышал.
– Почему она меня не любит? – прошептал он в пушистый бок. – Что я сделал не так?
Пушинка лизнула его в щеку и заскулила, словно понимала. И это было единственное утешение, которое у него было.
***
Пушинка, вечно радостный персиковый комок, в тот вечер слишком громко тявкала. Мать ждала садовника – он должен был прийти, когда мэр Утёса уедет на ночное совещание. Собака мешала. Лаяла на каждый шорох, крутилась у ног, не давала женщине сосредоточиться перед зеркалом.
– Замолчи, – бросила она равнодушно. Пушинка не понимала слов.
Тогда мать взяла Эрика за плечо – пальцы впились в кожу, оставляя синяки, которые мальчик потом три дня прятал под рукавами.
– Убери её. В подвал. И чтобы я её не слышала.
Эрик кивнул. Он всегда кивал. Подхватил тёплое дрожащее тельце, спустился по холодным каменным ступеням в подвал, где пахло плесенью и старыми консервами. Пушинка лизнула его в подбородок, не понимая, зачем они здесь. Мальчик посадил её на мешок с какими-то старыми вещами, погладил по голове.
– Тише, девочка. Пожалуйста, тише.
Он вернулся наверх. Садовник уже сидел на кухне, пил кофе из маминой любимой чашки, а она смеялась звонко, по-настоящему, так, как никогда не смеялась при сыне. Эрик забился в угол гостиной, обхватил колени и ждал.
Пушинка не замолкала.
Она скулила в подвале. Тихо, жалобно, как умеют только маленькие собаки, которые не понимают, почему их бросили в темноте. Мать морщилась каждый раз, когда сквозь музыку пробивался этот звук.
– Твою собаку, – сказала она садовнику с лёгкой улыбкой, – надо было топить ещё щенком.