Он потянулся к тумбочке, взял сложенный листок и протянул мне. Бумага была мятая, исписанная неровным, дрожащим почерком – маминым.
«Вивиан, прости нас. Мы любим тебя. Пожалуйста, дай нам шанс всё исправить».
Я смотрела на эти слова, и внутри меня боролись два чувства – горечь и надежда. Горечь за все те годы, что они пропивали, кричали, не замечали меня. Надежда – на то, что, может быть, теперь всё будет иначе.
– Что мне делать? – Спросила я, поднимая глаза на Дилана.
– Это тебе решать, – ответил он. – Не мне, не Тому, не кому-то еще. Только тебе. Но я буду рядом. Что бы ты ни решила.
Я сжала записку в кулак, чувствуя, как бумага мнется, превращаясь в комок.
– Я не знаю, – призналась я. – Я так долго хотела от них сбежать... а теперь, когда они пришли сами... я не знаю, могу ли им доверять.
– Тогда не доверяй, – сказал Дилан просто. – Доверие не приходит по щелчку пальцев. Его нужно заслужить. И если они готовы ждать – может быть, у вас есть шанс.
Я кивнула, убирая записку в карман халата. Потом посмотрела на него – на этого человека, который был рядом, когда весь мир рушился. Который рисковал жизнью, чтобы защитить меня. Который сказал, что любит меня.
– Дилан, – сказала я. – А ты? Ты готов ждать?
Он улыбнулся редкой, тёплой улыбкой, ради которой я была готова на всё.
– Я ждал достаточно много, – ответил он. – Подожду ещё сколько нужно.
Я наклонилась и поцеловала его – нежно, бережно, чувствуя, как его губы отвечают на поцелуй, как руки обнимают меня, прижимая к себе.
– Только, – прошептала я, отстраняясь, – отрасти бороду обратно. Ты с ней мне нравился больше.
Дилан рассмеялся – звонко, свободно, и в этом смехе не было горечи, только радость.
– Хорошо, – пообещал он. – Но сначала выпишемся. И купим тебе нормальную еду. А то больничная – это нечто.
– Договорились, – улыбнулась я.
Глава 40. Конец.
Выписали нас через три дня. Дилан настоял, что я должна провести в госпитале еще хотя бы сутки – для наблюдения, сказал он, хотя я подозревала, что он просто хотел убедиться, что моя рука заживает правильно. Сам он появился у порога моей палаты на рассвете, чисто выбритый, в чужой, но чистой одежде, которую раздобыл Том.
– Собирайся, – сказал он, и в его голосе звучала командирская нотка, но теперь она была мягче, теплее. – Я нашел нам место.
– Место? – Я села на кровати, протирая глаза. Башмак, который последние дни жил у меня в палате, – сестры милосердия оказались сговорчивее, чем я ожидала, – встрепенулся и перелетел на плечо Дилана.
– Квартиру. Временную, конечно. Но свою. – Он помолчал, и в его глазах мелькнуло что-то смущенное, почти мальчишеское. – Думал, тебе будет где остановиться, пока... пока решишь, что делать с родителями.
Я смотрела на него и чувствовала, как внутри разливается тепло. Он помнил. Помнил, что я не знаю, вернуться ли домой, помнил, что мне нужно время, помнил, что я не хочу быть одна.
– Спасибо, – сказала я, поднимаясь. – Пойдём.
***
Квартира оказалась маленькой – одна комната с кухонным уголком, ванная и балкон, выходящий во внутренний двор. Но в ней было чисто, пахло свежим бельем и цветами – Дилан, как выяснилось, попросил Тома купить букет, и теперь розы стояли на подоконнике, поворачивая головы к солнцу.
– Здесь недалеко от порта, – сказал Дилан, пока я осматривала комнату. – Я подумал, так будет удобнее. Если ты захочешь уйти... ну, дверь не заперта.
Я повернулась к нему. Он стоял у порога, не решаясь заходить дальше, и в его глазах плескалась та самая неуверенность, которую я так редко видела – страх, что он сделал что-то не так, что переступил границу, что я не хочу этой близости.
– Дилан Майки, – сказала я, подходя к нему. – Если ты сейчас скажешь еще хоть одно слово о том, что я могу уйти, я тебя ударю.
Он моргнул, не ожидая такой реакции.
– Ты спас меня. Ты был рядом, когда я нуждалась в этом больше всего. Ты сказал, что любишь меня. И теперь ты предлагаешь мне дверь, которая не заперта? – я покачала головой, чувствуя, как к горлу подступают слезы – не от грусти, а от какой-то переполняющей, невыносимой нежности. – Я никуда не уйду. Понял? Никуда.
Дилан смотрел на меня, и его лицо медленно менялось – неуверенность таяла, уступая место чему-то тёплому, почти детскому удивлению. А потом он шагнул вперёд и обнял меня – так крепко, что я едва могла дышать, но не хотела, чтобы он отпускал.