– Да. – Он достал из кармана куртки помятый листок – старый, с пожелтевшими краями. – Клиника «Святой Анны». Пригород. Примерно в часе езды.
Я посмотрела на листок, потом на него. В его глазах, обычно таких уверенных, сейчас плескалась неуверенность – смешанная с чем-то, похожим на страх. Он боялся этой встречи. Боялся реакции женщины, которая ждала возвращения сына.
– Дилан, – я взяла его за руку, сжимая пальцы. – Мы справимся. Вместе.
Он посмотрел на меня, и в его взгляде медленно проступило то самое тепло, которое я так любила.
– Знаю, – ответил он. – Поэтому ты здесь.
Мы нашли такси – старенький, но чистый автомобиль, водитель которого, мужчина лет пятидесяти с усами, лихо загрузил наш чемодан в багажник и тронулся с места, едва мы захлопнули двери.
– В клинику «Святой Анны», – сказал Дилан, и водитель кивнул, включая приёмник, из которого полилась тихая, незатейливая музыка.
Я смотрела в окно на проплывающие мимо дома – аккуратные, с цветами на подоконниках, с садами, где уже вовсю работали люди в широкополых шляпах, похожих на мою. Делаида была спокойным, почти провинциальным городком, несмотря на порт и приезжих. Здесь пахло морем и свежеиспечённым хлебом, и этот запах напоминал мне о детстве, о Вестрвике, о времени, которое уже никогда не вернётся.
– Как ты думаешь, она нас примет? – Спросила я, поворачиваясь к Дилану.
Он сидел, откинувшись на сиденье, и смотрел в своё окно – на поля, на холмы, на деревья, которые мелькали за стеклом.
– Не знаю, – ответил он честно. – Я должен был приехать раньше. Сразу после... – он запнулся, и я поняла, о чём он думает. После гибели Жана. После того, как они похоронили его на острове, под камнем с вырезанным именем.
– Ты же понимаешь, что это было невозможно.
Дилан тяжело выдохнул.
– Понимаю… но от этого мне не легче.
***
Клиника «Святой Анны» оказалась старым зданием из красного кирпича, с коваными воротами и ухоженным садом, где среди клумб прогуливались пожилые люди в больничных халатах. Здесь было тихо – только птицы щебетали и где-то вдалеке слышался смех. Запах лекарств смешивался с ароматом роз, и от этого сочетания у меня защекотало в носу.
– Подожди здесь, – сказал Дилан, когда мы вошли в холл. – Я узнаю, где её комната.
– Я пойду с тобой, – ответила я, но он покачал головой.
– Дай мне пять минут. Я должен поговорить с ней один.
Я кивнула, хотя внутри всё сопротивлялось – я хотела быть рядом, поддержать, разделить эту тяжесть. Но он был прав. Это его разговор. Я села на деревянную скамью в холле, глядя, как Дилан разговаривает с медсестрой за стойкой – та кивает, показывает куда-то вглубь коридора, и он уходит, оставляя меня одну. Время тянулось медленно. Я смотрела на портрет основателя клиники на стене, на живые цветы в вазе, на старушку в коляске, которая дремала, укрытая пледом.
***
Палата№5 выходила узкими окнами прямиком на сад, где уже цвели фиолетовые цветки. Белый больничный халат скатывался с плеч Дилана и он поправил его уже в седьмой раз, прежде чем найти глазами в комнате нужную фигуру. Он не видел её достаточно долго и за эти годы...
Мать Жана, которую Дилан помнил как маленькую, сухонькую женщину с живыми, цепкими глазами, теперь казалась высохшей, как осенний лист. Она сидела в кресле у окна, укрытая клетчатым пледом, и её голова, покрытая редкими седыми волосами, склонилась набок – дремала или просто не хотела открывать глаза. Рядом, на тумбочке, стояли стакан с водой, несколько баночек с лекарствами и фотография в деревянной рамке – Жан, молодой, тощий, с вечно взъерошенными волосами и неловкой улыбкой.
Дилан замер в дверях, чувствуя, как к горлу подступает ком. Внутри, где-то под рёбрами, саднила старая боль, которую он так и не научился заглушать. Потеря Гарри. Потеря Жана. Потеря всех, кто ушёл раньше времени. Он сделал шаг – половицы скрипнули под его весом, но женщина не пошевелилась.
– Миссис… – Начал он, и голос его сорвался. Он откашлялся, прочищая горло. – Миссис Дюбуа.
Она не ответила. Только веки её дрогнули – может быть, во сне, может быть, в забытьи. Дилан подошёл ближе, опустился на стул, стоящий у кровати, и посмотрел на неё. Вблизи она казалась ещё более хрупкой – кожа, покрытая сеткой морщин, бледные, почти бескровные губы, руки с распухшими суставами, лежащие поверх пледа. «Сколько же ей? – подумал он. – За шестьдесят? Выглядит на все девяносто».