Неожиданный Настин рассказ поразил ее несомненной искренностью и трогательной грустью. Как бы она сама хотела оказаться на ее месте! Даже несмотря на все ужасные последствия этого случайного знакомства…
Анализируя в голове эти поистине роковые последствия, Полина загорелась неудержимым желанием распутать начавшуюся в Ницце детективную историю. В случае удачи — а в удаче Полина никогда не сомневалась, — из этого мог бы получиться не просто бронебойный, а вулканический материал! Легко можно было догадаться, что дело здесь отнюдь не ограничится простым журналистским расследованием с небольшим скандалом в центральной печати. Хитроумные нити, волею судьбы оказавшиеся вдруг у Полины в руках, вне всяких сомнений, уходили вверх, в непроницаемые заоблачные высоты государственной власти. Тема вожделенная и притягательная едва ли не для каждого журналиста.
Даже на самый поверхностный взгляд нельзя было объяснить все пережитое Настей ни чем иным, кроме как хорошо спланированной, целенаправленной акцией. Загадочные инквизиторы, с их многозначительным предостерегающим допросом. Не имеющие обличья таинственные силы, буквально опутавшие бедную Настю своей изуверской паутиной. Настойчивый телефонный террор. Неожиданное увольнение с работы. Властные распорядительные звонки по инстанциям. Визит телефониста-инкогнито. Опять настойчивые предупреждения и угрозы. Невыносимая атмосфера постоянной слежки, тревоги, беззащитности. И наконец этот вопиющий погром. Неизвестные громилы работали методично и хладнокровно. Не приходилось сомневаться, что Настины соседи, как водится, ровно ничего не слышали. Бедный карликовый пудель с перепугу успел забиться под ванну. Только это его и спасло…
Прежде чем расстаться, Настя отвела Полину к своей дочери. И эта не по годам серьезная кроха рассказала, что накануне, в отсутствие матери, которая отлучилась в магазин, ей неожиданно позвонил какой-то неизвестный дядя и с усмешкой велел девочке спросить у мамы: хочет ли она жить?
От возмущения у Полины даже задрожали руки: Конечно, она сразу же поняла, что мафия, о которой толковали Насте ее инквизиторы, здесь совершенно ни при чем. Там работали куда проще и эффективнее. По рассказам старших коллег девушке был неплохо знаком этот иезуитский безнаказанный почерк. Она столько слышала обо всем этом, что ее нельзя было удивить, когда подобные методы воздействия применялись к взрослым. Но впутывать в это грязное дело ребенка?!
Насте необходимо было срочно помочь. Ссудить ей денег. Раздобыть хоть какую-нибудь работу. Разгрести последствия учиненного в ее квартире жуткого разгрома. Полина сразу решила отдать ей свою старую пишущую машинку взамен той, что была взята Настей у подруги и безжалостно разбита негодяями. Жаль, что хлопотать обо всем ей придется самой. Дело, несомненно, слишком серьезное и посвящать в него кого-то еще было явно небезопасно.
Единственный человек, с которым Полина решила встретиться незамедлительно, был, конечно, Даня Ливнев. Известный и опытный журналист с огромными связями. Только бы его не услали в какую-нибудь срочную командировку. В случае чего, он один способен был раскрутить эту историю до конца, либо обеспечить Полине необходимое прикрытие. Плохо, что Настя не позволила ей воспользоваться диктофоном. Впрочем, Полина никогда не страдала провалами в памяти.
Трясясь в переполненном вагоне подземки, Полина дрожала от возбуждения и бессильного гнева, а еще — сгорала от стыда за страну, где до сих пор может безнаказанно твориться такое. Она с отвращением заметила сейчас, как смиренно бесстрастны окружавшие ее люди. Жалкие. Обманутые. Обворованные. Соотечественники, мать вашу, опомнитесь! Сколько можно мириться с беспределом?! Не сегодня-завтра вас опять спеленают колючей проволокой и поведут как безвольных младенцев в очередное светлое будущее! Неужто вы снова будете молчать и терпеливо мостить дорогу своими трупами?! Поистине верно сказал поэт: умом Россию не понять…
«Черт побери! — с возмущением думала Полина. — Россия — это даже не страна, а просто огромная мертвецкая, где по живому извечно кромсают человеческие души!.. Эх, Родина-мать… Родина-мать…»
10
— А протопи ты мне баньку, хозяюшка… Я от белого свету отвы-ык… — Густой генеральский басок разомлел от умиротворения и самодовольства. — Угор-рю я, и мне, угорелому, пар горячий развяжет язы-ык…
В чистой, жарко натопленной баньке клубились облака белого пара. Сварливо шипели облитые студеной водой раскаленные камни. Духовито пахло распаренным березовым веничком.