Скромный и незаметный, в безупречном сером костюме с черной лентой на рукаве, Аркадий Аркадьевич одиноко стоял у колонны и, удрученно надломив тонкие брови, с грустью глядел на происходящее.
Подумать только: сколь жалка и нелепа суетная человеческая жизнь! А смерть еще нелепее…
Еще вчера ты мог быть облеченным властью государственным человеком, неумолимым властителем ничтожных людских судеб. Пред тобою заискивали и преклонялись. Тебя почитали и ненавидели. Словно воплощенный бог, ты был могущественнее самой смерти! И одним своим взглядом ты повергал в дрожь…
И вдруг случилось нечто неизъяснимо таинственное — и ты просто перестал быть. И от всего твоего вчерашнего величия остался лишь жалкий и никчемный труп, перед которым зачем-то разыгрывается этот нелепый спектакль, которому воздаются почести…
Об этом с затаенной грустью размышлял теперь Аркадий Аркадьевич и непослушными пальцами машинально теребил готовую вот-вот оторваться глянцевитую пуговицу на пиджаке.
Внезапная смерть старика поразила его так же, как и многих собравшихся в этом зале людей. Казалось, этот человек просто не мог умереть, как все, столь велики были его неоспоримые власть и сила. И вот надо же — умер… Да еще при каких обстоятельствах!
Подробности этой скоропостижной смерти полковник Сошников узнал одним из первых. Теперь они сделались всеобщим достоянием и с интересом обсуждались присутствующими.
Более неуместного положения для того, чтобы расстаться с жизнью, невозможно было даже придумать! Попросту говоря, старика, будто в насмешку, угораздило встретить смерть в собственном дачном сортире, оборудованном для полного комфорта, помимо импортной сантехники, еще кондиционером и стереоприемником…
Сердечный удар хватил его за крайне неотложным делом. И как назло — под музыку. Когда безмозглые охранники, заподозрив неладное, догадались выломать дверь — старик был уже мертв. По крайней мере, насладился напоследок великолепным комфортом.
И вот теперь его обряженное в парадный генеральский мундир бренное тело было безжалостно выставлено для всеобщего обозрения. И вчерашние сослуживцы с болью в голосе велеречиво перечисляли многочисленные заслуги покойного перед Отечеством. Скромно напомнили, каким во всех отношениях прекрасным он был человеком: благородным, самоотверженным, мужественным, стойким и преданным защитником горячо любимой родины, отцом и учителем подчиненных, образцовым семьянином. Проникновенно клялись мертвецу навсегда сохранить в своих сердцах благодарную о нем память. И все это неподдельно искренне. Так же искренне, как ненавидели и боялись его при жизни.
Аркадий Аркадьевич незаметно стушевался именно затем, чтобы избежать незавидной участи очередного оратора. Хоть он, мягко выражаясь, недолюбливал усопшего, но кощунственно лицемерить над раскрытым гробом — было для полковника Сошникова испытанием поистине непосильным.
К счастью, торжественная панихида закончилась. И под надрывное завывание похоронного марша медленно и печально начался вынос…
В тот же день, вскоре после похорон, на которые он, разумеется, не поехал, Аркадий Аркадьевич с неизменной кожаной папкой для бумаг деликатно вошел в кабинет своего покойного шефа.
За огромным министерским столом под портретом президента России восседал незнакомый строгий мужчина, на вид не старше его самого, с умным интеллигентным лицом и стильных очках в изящной золотой оправе, и вдумчиво перебирал в беспорядке наваленные перед ним многочисленные документы. Заметив Аркадия Аркадьевича, он неожиданно улыбнулся:
— Товарищ Сошников? — и поднявшись из-за стола, вышел навстречу, на ходу дружелюбно протягивая руку. — Будем знакомы: Голиков Павел Андреевич… Некоторым образом, ваш новый начальник.
— Очень приятно, — со смущенной улыбкой кивнул Аркадий Аркадьевич. И это была сущая правда. Потому что открытое, благородно-мужественное, умное лицо нового шефа действительно произвело на него самое благоприятное впечатление.
— Вот, — сделав безнадежный жест в сторону заваленного бумагами стола, печально улыбнулся он, — пытаюсь, знаете ли, немного разобраться во всем этом беспокойном хозяйстве… — Аркадий Аркадьевич понимающе покачал головой. — Да что же мы стоим? Прошу! Прошу садиться, уважаемый…
— Аркадий Аркадьевич, — деликатно представился полковник Сошников. И не без удовольствия опустился в массивное кожаное кресло.
— Хоть об усопших, как говорится, либо хорошо, либо ничего, но я, признаться, не ожидал встретить здесь такие авгиевы конюшни, — разочарованно пожаловался, усаживаясь за стол, новый хозяин державного кабинета.