Она томно и грустно кивала и ненароком переплела его пальцы со своими.
— Мы живем в отравленном мире, — продолжала она. — Дышим ядовитым воздухом. Просто заживо умираем… Это невыносимо…
Константину Сергеевичу давно и болезненно желалось обнять ее мраморные обнаженные плечи, согреть ее своим телом, успокоить. Но какая-то совершенно неуместная робость буквально сковывала его по рукам и ногам. Никогда прежде с ним такого не бывало. Быть может, это и есть настоящая любовь?!
Потом они танцевали. В мягком сумраке, нежно прижимаясь друг к другу в томительно-сладострастном ритме гавайской гитары. Включив музыкальный центр, Эвелина Альбертовна по просьбе Константина Сергеевича поставила самую любимую свою мелодию, и теперь они оба с замиранием тонули в волнах этой чарующей музыки. Казалось, сами сердца их бьются в унисон. Отныне слова были не нужны. Ибо они понимали друг друга с первого жеста, первого взгляда. Это было то, что в любовных романах высокопарно и пошло именовалось счастьем.
От близости ее волнующего тела, от шампанского в хрустальных бокалах, которые они держали в руках и время от времени подносили к губам, у Константина Сергеевича кружилась голова и мучительно дрожали колени. И еще было нестерпимо больно в паху. Ведь он так давно был отлучен от любви! С тех пор, как жена отказала ему в супружеской ласке, у Константина Сергеевича, конечно, были какие-то случайные связи, но его глубинная неутоленная страсть от этого только усиливалась, как распаляется жажда заплутавшего в пустыне путника от случайного и ничтожного глотка воды. И все же он готов был бесконечно продолжать эту сладострастную пытку в ритме гавайской гитары. Он готов был умереть, только бы не выпускать эту восхитительную женщину из своих объятий.
Но тут сама Эвелина Альбертовна, решив переодеться, попросила его подождать две минуты. Музыку она не выключила, и Константин Сергеевич, воспользовавшись удобным моментом, живо отыскал нужную дверь и устранил отравлявшее ему сказочный вечер досадное неудобство. Вернувшись в гостиную, он никого не обнаружил.
— Крис! — томно позвала его из соседней комнаты Эвелина Альбертовна. — Друг мой, ну где же ты? Как тебе мой новый наряд?
Откликнувшись на зов, Константин Сергеевич осторожно вошел в освещенную мягким розовым светом небольшую уютную комнату с непомерно широкой тахтой — очевидно, это была спальня, и остолбенел.
Эвелина Альбертовна стояла к нему спиной и загадочно улыбалась через огромное зеркало. На ней были лишь изящные черные чулки и шитая золотом воздушная распашонка из черного газа. Больше не было ровным счетом ничего. И от этого «ничего», от которого он был бессилен отвести взгляд, у Константина Сергеевича внезапно потемнело в глазах. Он сделал глубокий вдох и замер, не в состоянии выдохнуть.
Нагая, обольстительная, томная, Эвелина Альбертовна не спеша приблизилась к нему, постукивая по паркету черными туфельками с золотыми пряжками, и лебединым движением мягко возложила ему на плечи руки.
— Я тебе нравлюсь, милый? — спросила она своим бархатистым низким голосом, и глаза ее жадно, магнетически поблескивали.
Константин Сергеевич с трудом проглотил комок и неуверенно кивнул.
— Вот и славно… — обволакивающе улыбнулась она и нежно прильнула к нему, потерлась об его напряженный торс широкими обнаженными бедрами, выгнулась дугой и подставила его губам пышную божественную грудь.
И, чувствуя, что летит в манящую бездонную пропасть, Константин Сергеевич, задыхаясь, принялся целовать эти восхитительные мраморные плечи, эту сладостную грудь с точеными коричневыми сосками, этот шелковисто нежный живот с изюминкой пупка.
Издав томный мучительный стон, Эвелина Альбертовна уперлась руками в его склоненные плечи и властно опустила перед собой на колени, заставив Константина Сергеевича исступленно проделать то, чего он никогда в жизни не делал ни с одной женщиной, отчего внезапно получил невыразимое наслаждение и за что был вскоре воистину по-царски вознагражден на непомерно широкой тахте…
Бездна любви оказалась очень глубокой, Лишь утром в понедельник Константин Сергеевич, не чувствуя тяжести своего тела и пошатываясь, будто от морской болезни, кое-как сумел из нее выбраться. В ушах у него стоял сладкий стон. Глаза были застланы эротическим туманом. Тело изнывало от немыслимых изощренных ласк, дарованных ему неутомимой богиней любви. И хоть сил у него не осталось даже на то, чтобы поутру самостоятельно застегнуть брюки — это сделала за него Эвелина Альбертовна, — душа его ликовала. Ибо он наконец обрел то, что столько лет безнадежно искал и уже не чаял найти.