— Выходит, не забыл, — развел руками Глеб и, взглянув на старика в упор, глухо спросил: — Скажи, батя, знаешь кто его на тот свет-то спровадил?
Федор Степанович задумчиво вздохнул.
— Знать не знаю, Глебушка. Но догадываюсь… — и после многозначительной паузы добавил по-отечески: — Мой тебе совет: не лезь ты снова в это… Одним словом, плюнь и отойди. Мертвых нам все равно не воскресить. А свою голову сложишь — это раз плюнуть…
Глеб снова закурил, покручивая сигарету между нервными пальцами.
— Спасибо за совет, батя, — ответил он. А про себя подумал: «Как бы не так — оставят они меня в покое…»
Старик перевел разговор на другую тему. Вспомнили прошлое. Живых и погибших. Потолковали маленько, кто, где и чем нынче занимается. И дружно сошлись на том, что почти всем теперь приходится туго. Кроме тех, что были наделены редким талантом лизать задницу.
Все время, пока тянулся этот мирный дружеский разговор, Глеба не покидало настойчивое предчувствие, что старик хочет сказать ему что-то важное, но по непонятной причине не может этого сделать. «Неужто и здесь понавешали ушей? — с тревогой подумал Глеб. — Нет, батю эта шантропа тронуть не посмеет. Чего же он тогда тянет?»
Нежно поглаживая взобравшуюся к нему на колени гладкошерстную таксу, Федор Степанович замолчал, остановив задумчивый взгляд на небольшой фотографии на письменном столе: Алешка и Глеб в парадной форме стоят, обнявшись, посреди Красной площади.
— Да, сынок, — прервав затянувшееся молчание, вздохнул Федор Степанович. — Пока не поседеет у тебя голова, жизнь кажется такой бесконечно долгой… Оглянуться не успеешь — а смерть вот она. Уже за углом караулит. И ничего-то ты толком в жизни не видел…
— Так уж и не видел, — недоверчиво повел плечом Глеб. — Ты же, Федор Степанович, без малого полмира объехал.
Старик горько усмехнулся.
— Ну и что с того? Разве в том счастье, чтобы по чужим домам незваным гостем шататься? Может, мне на роду написано было на своей подмосковной дачке всю жизнь сидеть да любоваться закатом… Эх, Глебушка, только прожив жизнь, начинаешь понимать, как бы ее прожить-то следовало… Да поздно.
— Что-то не узнаю я тебя, батя, — озабоченно произнес Глеб. — С каких это пор ты со смертью сдружился? Не рановато ли?
— Нет, сынок, — вздохнул Федор Степанович. — В самый раз. — И вскинув на Глеба печальные глаза, добавил тихо: — Нам ведь со старухой без Алешки и жить-то в общем, незачем… Один ты у нас теперь и остался, Глеб… — Но тотчас, усилием воли отогнав прочь мрачные мысли взглянул на гостя с лукавой улыбкой: — Не пора ли тебе, сынок, жениться? Семью, детишек завести, а?
Глеб смущенно пожал плечами.
— Староват я для такой оказии… Полжизни одиноким волком пробегал… А теперь уж недолго осталось.
— Зря ты так, Глеб, — пожурил его старик. — Никогда не говори вслух «капкан». А то неровен час, в самом деле в него попадешься… — Правда, Глеб, — продолжал Федор Степанович. — Может хватит уж волком по жизни бегать? Смотри, у меня и невеста на примете есть. Хорошая девка. Племянница моя. И жильем обеспечена. Красивая. Молодая. А уж какая хозяйка!..
— Чего ж она, такая разлюбезная, да все без мужика? — недоверчиво усмехнулся Глеб.
Федор Степанович со вздохом опустил глаза.
— Вдовая она, Глебушка… Муж у нее славный парень был… Тоже, как ты горячий… Ну, и сгорел почем зря…
— Прости, батя, — понурился Глеб.
— Да что там, — отмахнулся старик. — Это дело прошлое. А тебе, сынок, надо о будущем позаботиться.
— Позаботимся, батя, — кивнул Глеб. — Времени хватит. — И тотчас с сожалением подумал: «Эх, если бы знать, где тебя нелегкая караулит! Прошел бы стороной… А что, может и в самом деле завязать с волчьей жизнью? Жениться, завести детей…»
На лице Глеба невольно появилась саркастическая усмешка.
— Чего это ты, сынок? — удивился Федор Степанович.
— Чепуха, — сказал Глеб, вставая, — смешной случай вспомнил… Ну, батя, пора мне…
Уже в дверях, когда Глеб, непривычно элегантный в своем новом кожаном пальто, целовался на прощание с растроганной Верой Ивановной, старик, велев ему минутку подождать, зачем-то вернулся в комнату и появился снова, держа в руках большой плоский пакет, наподобие почтового.
— Давай-ка я тебя провожу, Глебушка, — сказал он, с трудом обувая разношенные стариковские ботинки.
— Что-то ты у меня сегодня расходился, отец, — заметила с тревогой Вера Ивановна.
— Ничего мать. Я только до лифта…
Уже в просторной, чистой и ярко освещенной кабине, Федор Степанович, на полпути к земле, неожиданно нажал красную кнопку.