Лифт плавно замедлив ход, тотчас остановился.
— Вот что, сынок, — озабоченно начал старик. — Я тут кое-что для тебя приготовил. На вот, внимательно изучи, какую свинью князь твой нынешним временщикам-то подсунул… — И передал Глебу плотный бумажный пакет. — Уж больно легко они тебя выпустили. Я и не надеялся, что так скоро… С первого раза… — Глаза его насторожено заблестели. — Чует мое сердце, задумали они с твоей помощью докопаться до всего остального… Так что смотри, держи ухо востро! А на всякий случай вот тебе телефон. На обороте записан. Друг мой старый и надежный человек. Полковник Каленов Вячеслав Иванович. Если что понадобится, звони прямо ему. Он теперь в ФСБ большая фигура. А может, еще больше будет…
— Спасибо, батя, — благодарно прогудел Глеб и нажал желтую кнопку.
Упрятав пакет за пазухой, Глеб вышел из подъезда и уселся в машину. Запустил двигатель для прогрева. Закурил. Через несколько минут, выглянув в окно, бросил настороженный взгляд вверх.
За стеклом освещенной площадки десятого этажа вскоре показалась невнятная темная фигура. Помахала рукой на прощение.
— Ай да батя, — покачал головой Глеб. — Ну, удружил… Что ж, поглядим, каких там на меня понаставили капканов…
И, включив первую передачу, лихо тронулся с места.
Глеб даже не предполагал, что способен так, по-сыновнему привязаться к этим одиноким старикам, родителям своего погибшего друга. Вера Ивановна оказалась единственным человеком, который прислал ему в зону несколько писем. А Федор Степанович, когда справился, не пожалел сил, чтобы вовсе вызволить его оттуда.
Что ни говори, батя был просто мировой мужик. Любил Глеба искренне. И не только потому, что тот немало лет дружил с его единственным сыном и рисковал жизнью, чтобы хоть похоронили Алешку под родными березами. Ценил, как настоящего профессионала. «У тебя, Глеб, талант прирожденного разведчика. Редчайший талант…» — нередко говаривал ему старик. Сколько раз он выручал Глеба в самых отчаянных переделках. Спасая его, безоглядно принимал на себя сокрушительный гнев злопамятного начальства… Эх, батя, батя. Только он да Вера Ивановна вот и все оставшиеся у него близкие люди. И будь такое, возможно, Глеб, не задумываясь, отдал бы все свое легкое богатство, чтоб вернуть им былую молодость и здоровье…
Вернувшись домой, он тотчас наметанным волчьим глазом обнаружил в квартире неприметные следы дотошного обыска. Стало быть, навестили гости. Прав был батя. Кто-то и в самом деле его пасет. Или решил наживить, как живца, на хитрую свою удочку. Только не на того нарвались, соколики. С ним шутки плохи. А уж сделать из себя безвольного живца он и подавно никому не позволит.
Проверив помещение, Глеб, как и ожидал, легко отыскал запрятанные в самых неожиданных местах подслушивающие устройства. От души посмеялся над выдумкой самозваных сыщиков. И с язвительной усмешкой установил разоблаченные жучки в сортире. Там им самое место. Пусть ребятишки насладятся его сокровенными мыслями.
Затем разделся. Принял освежающий душ. И, распаковав бумажный конверт, с комфортом расположился на скрипучей холостяцкой тахте, сбросив на пол пеструю груду глянцевитых «Пентхаузов» и «Плейбоев» на русском языке. Совращают народ, буржуи проклятые. Освоили великий и могучий. Ну, да ничего. Мы им крылышки-то подрежем… А девочки хороши… Первый сорт девочки. Эх, ядрена-матрена…
В пакете оказалось с десяток популярных столичных газет. Прошлогодних, как заметил Глеб, взглянув на первые полосы. Большинство газет были целиком или частично посвящены предвыборной компании. Глеб и раньше не особенно интересовался политикой. Тем более, что выборы были без выбора. Ставь себе крест и шагай осчастливленный, что принял участие в народовластии. А теперь от зверской и гнусной грызни политических вампиров и вовсе делалось тошно.
Пролистав газеты, Глеб легко отыскал в каждой из них обведенные красным фломастером бронебойные материалы. Очевидно, батя для него постарался. Что ж, посмотрим, чего там наваляла свободная пресса. Впрочем, хорошо бы для начала выпить пива. Что он и сделал, достав из холодильника запотевшую ледяную жестянку. Залпом опустошил ее наполовину и с отвращением принялся читать. Но по мере того, как он углублялся в чтение, на лице Глеба все мрачнее сгущалось озабоченное выражение тревоги, и веселая шутка, которую напоследок отмочил Князь, уже не казалась ему больше такой невинной.
18
Настя была в шоке.
Она просто ненавидела себя; безжалостно ругала и высмеивала самыми жестокими словами. И было за что.