Настя подняла на мужа недоуменный взгляд.
— Жестокость? — чуть слышно произнесла она. — А жить вместе, не любя, это по-твоему, не жестоко?
К горлу ее подкатил тугой комок. Насте было что сказать. И очень, очень много. Но у нее попросту не нашлось сил, чтобы выплеснуть наружу всю накопившуюся за долгие и мучительные годы душевную боль.
— Послушай, Настенька, — дрожащими губами произнес Константин Сергеевич. — Но ведь это… Чудовищно! Так нельзя! Мы оба взрослые люди. Мы… Мы просто обязаны найти компромисс… Пусть не ради себя… Но ради дочери!..
Настя покачала головой. Ни при каких обстоятельствах она не согласилась бы соединиться снова, чтобы ее дочь, ради которой надо было принести такую жертву, выросла в удушливой атмосфере лицемерия, фальши и лжи. Нет, никогда больше не позволит она обмануть ни себя, ни Зайку. Пусть уж лучше боль. Жестокая, немилосердная — зато раз и навсегда. Сильнее всего на свете Настя ненавидела ложь…
Нервно крутанув колесико зажигалки, она жадно закурила. Константин Сергеевич смотрел на нее с недоумением и ужасом.
— Поздно… — чуть слышно сказала она. — Слишком поздно.
— Но…
— Завтра я подаю на развод, — тихо, но твердо добавила Настя. — Я не могу тебе запретить видеться с Зайкой, но… Если бы могла, я бы сделала это… — Настя подняла на мужа непреклонный взгляд. — А теперь уходи…
Константин Сергеевич вздрогнул, точно его поразили электрическим током. Разумеется, он только в эту минуту осознал, что все происходит всерьез. Что это не наваждение, не сон, не бред.
— Нет… Этого не может быть… Это чудовищно… — закрыв руками лицо, жалко захныкал он. — Не может…
— Не плачь, папочка! — бросившись ему на шею, заревела вместе с ним тайком выскользнувшая из комнаты Зайка.
Константин Сергеевич порывисто обнял девочку и прижал ее к груди.
Настя чувствовала, что, еще немного, и она сама истерически разрыдается, и тогда один Бог знает, что может произойти…
— Папа… Папочка! — исступленно захлебывалась слезами девочка.
Чувствуя что вот-вот упадет в обморок, Настя стиснула зубы и решительно встала…
А потом все получилось именно так, как неминуемо должно было произойти. Разгорелся скандал. Громкий. Истерически слезливый. И совершенно, совершенно бесполезный. Ибо на неумолимых весах судьбы все было уже взвешено и предрешено. Так что не стоило, в сущности, рвать сердце. Но сердцу, как известно не прикажешь.
Под конец кричали и плакали все: Константин Сергеевич, Настя, Зайка и даже Томми. Понять что-либо в этом содоме было решительно невозможно. Да ничего и не нужно было понимать — просто это была реакция каждого из них на бесповоротно свершившееся.
Они оба не заметили в пылу скандала, как Зайка зачем-то схватила со стола кухонный нож и убежала с ним в комнату. Константин Сергеевич судорожно глотал успокоительное, приняв по меньшей мере лошадиную дозу. Настя, едва держась на ногах, обмотала голову мокрым холодным полотенцем. Карликовый пудель Томми безнадежно охрип и только жалобно скулил, забившись под кухонный столик.
Но всему рано или поздно приходит конец. Когда никаких сил продолжать все это у бывших супругов больше не осталось, Константин Сергеевич, шатаясь, направился к двери и остановился там. Совершенно обессиленные и опустошенные, они молча смотрели друг на друга, словно повстречались впервые.
«Кто этот человек? — с удивлением думала Настя. — Это мой муж?!»
«Я сошел с ума… Она сошла с ума… Мы все сумасшедшие», — с ужасом думал Константин Сергеевич.
Внезапно из комнаты в каком-то отчаянном порыве вылетела Зайка, с воплем сунула что-то в руку каждому из родителей, и убежала, хлопнув дверью.
Настя с трудом открыла замок. Константин Сергеевич шатко вышел, по-прежнему сжимая в руке шапку. На площадке он внезапно обернулся и взглянул на жену с туманным недоумением, будто силился вспомнить что-то необычайно важное и сказать ей напоследок. Но так и не вспомнил. И как был с непокрытой головой, зашагал вниз по лестнице.
Настя с окаменевшим сердцем молча смотрела ему вслед, пока он не вышел из подъезда в снежную пелену ночной метели. Потом тихо прикрыла дверь и опустилась на старый обшарпанный ящик для обуви. Сквозь приоткрытую дверь комнаты доносились затихающие всхлипывания Зайки.
Она сидела так довольно долго. Затем бездумно поднесла к глазам то, что по-прежнему держала в руке. Это была разрезанная пополам, как в цирке, верхняя часть туловища красотки Барби. Все остальное, соответственно, досталось Константину Сергеевичу…