Она бережно носила подаренное мамой обручальное кольцо и ежедневно с улыбкой любовалась его нежным рисунком. Эти сплетенные розы словно согревали ей душу. Наталья Васильевна пояснила, что у Настиного отца был друг, талантливый ювелир-самоучка, который и сделал им к предстоящей свадьбе эти кольца. Подумать только, ведь когда все это случилось, ее отец был моложе, чем она теперь! Поистине, они с мамой были Ромео и Джульетта…
Это трогательное и долгожданное открытие, внесшее в ее жизнь новые хлопоты, неожиданно окрылило Настю. Никогда не сдаваться! Ни при каких обстоятельствах не отступать! Таков будет отныне ее девиз. Чтобы сберечь свою любовь необходимо сражаться, а не просто хранить ее в глухом уголке своей памяти…
Нет, Настя не осуждала мать за бездействие. Выпавшие на долю Натальи Васильевны трудные годы неизбежно наложили на ее душу свой отпечаток. И Настя понимала, что она просто не вправе маму судить. Кроме того, волею судьбы ей самой суждено было пережить нечто подобное. И пусть ее трагическая любовь осталась бесплодной — Настя никому не позволит вычеркнуть ее из своего сердца.
В конце марта снова начались горячие дни. Наталья Васильевна чувствовала себя то лучше, то хуже. На работе приключился полнейший обвал. Вдобавок ко всему, простудилась и слегла Зайка. У Насти попросту не хватало рук поспевать повсюду. А ведь над нею, как дамоклов меч, еще висел злополучный развод.
Соблюдая данное себе самой обещание, она больше не переступала порог квартиры Константина Сергеевича и давно вернула ему ключи. Но запретить ему звонить Зайке она не могла. Тем более, что девочка лежала с температурой. В конце концов, он был ей отец. А когда понемногу улеглось в ее душе ожесточение первых дней, Настю и вовсе перестали раздражать редкие и робкие звонки Константина Сергеевича.
Один раз Настя даже позволила ему навестить больную. В новой роскошной дубленке и очках в золотой оправе, Константин Сергеевич способен был произвести неотразимое впечатление на любую женщину, кроме Насти. Из короткого и весьма поверхностного разговора, она узнала, что дела у бывшего мужа идут исключительно блестяще. Что в скором времени он, возможно, станет директором крупной и перспективной фирмы. И вообще, в жизни его наметились новые, неожиданно приятные перемены. О характере этих перемен Настя, с присущей ей интуицией, легко догадалась и мысленно пожелала бывшему мужу счастья в новом браке. Она была незлопамятна. Тем более, что Константин Сергеевич был деликатен, старался никак не задеть ее чувства.
Однажды утром Настю разбудил непривычно ранний телефонный звонок. Спросонья сняв трубку, она не сразу поняла смысл того, что ей было сказано.
— Алло! — с раздражением повторил сквозь отдаленный треск крайне озабоченный и деловитый женский голос и попросил подтвердить, верно ли набран Настин телефонный номер.
— Да… — глухо ответила Настя и с захолонувшим сердцем села на постели.
— Дубровина Наталья Васильевна кем вам приходится? — спросила трубка и тотчас женский голос на том конце провода нервно бросил в сторону: — Говорю же, в шестой палате!
— Мама… — чуть слышно произнесла Настя, чувствуя, что язык у нее немеет и по всему телу разливается могильный холод.
Трубка вздохнула.
— Скончалась ваша мама… В пять часов утра… Примите соболезнования…
Голос в трубке продолжал озабоченно говорить что-то, но Настя ничего больше не слышала. В глазах у нее потемнело. Сердце в груди остановилось. И она замертво рухнула на подушку…
21
Настя сидела у окна, перед старинным настольным зеркалом, закрытым маминой черной шалью.
Уже третий день все зеркала в доме были наглухо закрыты черным.
За окном победно светило солнце. Весело тарабанила по карнизу искристая весенняя капель. На ветвях оживившихся деревьев, словно ошалелые, звонко чивиликали стайки воробьев.
В квартире стоял несусветный хаос. Мебель была беспорядочно передвинута. Старый выцветший палас свернут и поставлен в угол. На потускневшем стертом паркете темнели многочисленные засохшие следы грязных подошв. На письменном столе перед Настей, в полной до краев чугунной пепельнице корчились десятки окурков. Пеплом был запорошен стоявший посреди комнаты большой обеденный стол, с беспорядочным нагромождением наспех перемытой посуды. Под ним тускло поблескивали батареи пустых бутылок.