Судорожно прижимая к груди руки, Настя смотрела, как под звуки траурной музыки мамин гроб неотвратимо погружается в отверзшуюся бездну. Господи, неужели все это происходит с нею наяву? Это какое-то наваждение! Смерти нет и не может быть! Мама, мамочка, проснись!..
Дальнейшее Настя помнила смутно. В табачном дыму проплывали перед нею невнятные картины унылого застолья. И снова лица, объятия, слезы… Снова отдаленные слова, сочувственные прикосновения чужих рук, зеркало на стене, задрапированное черным… Стоящий на стуле большой фотопортрет Натальи Васильевны, с символической неполной рюмкой, которую ей уже не суждено осушить… Путающийся под ногами, жалкий и потерянный Томми; его тонкий, заунывно прощальный скулеж… Беспорядочная гора чужих пальто и шуб в прихожей и на диване… Хлещущая на кухне горячая вода… Хруст разбитого стекла под ногами… Резкий тошнотворный запах водки…
Внезапно из всего этого бессмысленного хаоса вынырнуло недоуменное Зайкино лицо; перед тем, как отец на несколько дней увез ее к себе, она все спрашивала Настю настойчиво:
— Мама, ну, скажи, что с бабушкой?.. А когда она приедет?
Только на третий день Настя постепенно начала выходить из овладевшего ею полузабытья. Было утро. Все последние ночи Настя спала не раздеваясь. Изможденное тело ломила безжалостная усталость, заметно побаливала отяжелевшая голова.
Приняв душ, Настя машинально вытерла и хорошенько расчесала свои роскошные волосы, затем переоделась и села за письменный стол у окна.
Взгляд ее туманно скользил по стене, от одной потускневшей старинной фотографии к другой; перебирал дорогие сердцу лица в расставленных на столе застекленных рамках.
Вот ее прадед: задумчивый изящный красавец с мужественными усиками, в кожаной куртке и глянцевитом шлеме авиатора.
Он же под винтом своего боевого «Ньюпора»: стройный, грознобровый, в новеньком мундире поручика, с парадом георгиевских крестов поперек груди.
А вот он рядом с невестой. Она в старомодном воздушном платье, с огромным бантом в волосах, сидит в плетеном кресле, задумчиво подперев кулачком милое кукольное личико; позади он, неуловимо похожий на Лермонтова — гордо стоит, положив руку на эфес сабли.
Прабабушка Зоя, простоволосая, в скромном ситцевом платье, какие носили в двадцатые годы, с грустной улыбкой держит на коленях четырехлетнюю дочь в аллее Тверского бульвара. Позади, за отрешенной фигурой Пушкина, смутно белеет шатровая звонница Страстного монастыря.
Бабушка в студенческие годы: вокруг головы тяжелыми кольцами косы и лукавая, несколько вызывающая улыбка.
Мамин отец в полевой офицерской форме времен войны. Усталое, изборожденное ранними морщинами обветренное лицо, грустные задумчивые глаза. Мама говорила, что на войне он писал стихи. Кое-что даже напечатали во фронтовых газетах.
Дедушка с бабушкой, оба в белом, на палубе речного теплохода. Солнечные улыбки на загорелых лицах. Позади — война. Впереди — недолгая и не такая уж счастливая жизнь.
Мама, совсем еще крошка, под наброшенным на нее кем-то в шутку дедушкиным парадным кителем с целым иконостасом орденов и медалей, стоит, задумчиво округлив наивные глаза, на вращающейся табуретке у старинного немецкого пианино. Через несколько лет, после смерти родителей, маме пришлось его продать, как и множество других памятных вещей.
Опять мама — с годовалой Настей на руках. Скорбная и тихая, как мадонна. В глазах — невыразимая тоска.
Настя-первоклассница с огромным букетом цветов. Смущенно куксится, надувая губы. На сбитых коленках ссадины. За плечами огромный ранец.
Она же — выпускница английской спецшколы: озорная, смеющаяся, в белом платье, на плече золотая коса, — грациозно восседает на парапете набережной Москвы-реки. Снимал, конечно, Димка, влюбленный в нее одноклассник. Теперь в Америке живет.
И, наконец, мама с Зайкой, удивительно похожей на маленькую Настю. У дочери пухлые щечки и плюшевый мишка на руках…
Перебирая взглядом фотографии, Настя невольно думала, как необъяснимо странно устроена жизнь. Все самое близкое и дорогое в ней — мимолетно и недолговечно. И только память, передаваясь от сердца к сердцу, хранит бессмертную любовь давно умолкших сердец.
Где теперь пребывают души любимых ею людей? В каких недоступных мирах странствуют? Видят ли, слышат ли, знают ли о ней?! Как хорошо, если за гранью жизни и смерти действительно существует иной мир, чуждый страданиям и тревогам, мир, где все они рано или поздно соединятся и будут счастливы так, как невозможно быть счастливым на этой грешной и скорбной земле. И неужели все это лишь мечта? Бесцельный и призрачный самообман?! Но с этим Настя смириться не могла. Любимые не умирают! Нужно только верить в это — верить всем сердцем, всей душой…