Сняв с безымянного пальца мамино обручальное кольцо, Настя долго разглядывала его тонкий искусный рисунок. Сколько лет она считала своего отца умершим! Но в сокровенной глубине души так и не смогла до конца поверить в его смерть. Не эта ли ее потаенная вера теперь воскресила отца к жизни?! Рано или поздно им непременно суждено встретиться. Не беда, что они с отцом никогда не видели друг друга. Таинственный зов сердца неизбежно соединит их в тот волнующий и долгожданный момент. Жаль только, что мама этого уже не увидит. А впрочем…
В эту минуту Настя неожиданно поняла, чего так не хватало ей все эти последние тяжко-горькие дни. Музыки! С тех пор, как сердце ее окаменело, пораженное вестью о смерти матери, в ее душе воцарилась холодная, безответная тишина. И теперь тишина эта казалась ей невыносимой, как могила.
Поднявшись из-за стола, Настя смахнула пыль со старой маминой радиолы. Включила ее. Задумчивой рукой перебрала в секретере потертые конверты с такими же старыми пластинками. Вот то, что ей сейчас нужно. И, поставив черный диск, Настя в ожидании замерла, опустившись в кресло.
Послышалось шепелявое монотонное потрескивание, похожее на тихое дыхание костра. Потом в отдалении всколыхнулась волна мягких наплывающих звуков. И вскоре нежный чарующий голос проникновенно запел:
— А…ве, Мари-и-я…
Сердце ее взволнованно забилось. И душа ее, встрепенувшись, отбросила прочь тяжкое бремя мертвящей бесчувственной тишины, томительно отозвалась эхом на зов льющихся, будто из вечности, божественных звуков.
Это было как чудо, как озарение, как молитва!
И с наваждением побежденной тьмы бесследно рассеялись овладевшие Настей уныние и тоска. Сердце ее, понемногу оттаивая, вновь ощутило бодрящий прилив жизненных сил, волнующее и благодатное дыхание бытия.
Смерти нет! Она — ложь! И тот, кто придумал ее — лжец! Не существует на свете такой силы, которая могла бы победить жизнь. Заглушить ее вечную и прекрасную песню, ниспосланную свыше, как эта волшебная музыка!
«Аве, Мария!..»
Пластинка давно кончилась, проигрыватель с легким щелчком отключился, а Настя все сидела в забытьи, вдохновенно запрокинув голову на спинку кресла. По щекам ее вновь заструились слезы. Но теперь это были уже светлые слезы радости. Настя с облегчением вздохнула. Нужно было начинать новую жизнь. Ведь у нее еще все впереди. И все будет хорошо. Теперь она это знала наверное.
Снова усевшись за стол, она осторожно сняла с зеркала мамину черную шаль и с удивлением увидела свое измученное просветленное лицо. Как она за эти дни изменилась! Осунулась и… повзрослела. Даже в глазах появилась какая-то новая глубина. И… печаль… Как на той маминой фотографии, где она неуловимо похожа на мадонну.
Но было в ее новом облике что-то лишнее, оставшееся от прежней, безвозвратно канувшей в небытие жизни. И Настя долго не могла понять, что именно? Потом, присмотревшись, горько усмехнулась. И, перебросив на грудь тяжелую золотую косу, бесстрастной рукой вынула из ящика стола острые мамины портняжные ножницы…
Когда все было кончено и длинные поблескивающие пряди дождем осыпались на пол, Настя медленно взбила свои короткие волнистые волосы и сразу узнала себя — новую, ожившую.
Изрядно затянувшееся детство кончилось. Впереди у нее была другая, совершенно чуждая прежней жизнь. И Настя вступала в нее без сожаления о безвозвратном прошлом.
Слезы на щеках у нее давно высохли. Не так мучительна была теперь боль утраты. Настя все сидела и сидела за столом, завороженно разглядывая себя в зеркало.
Потом она встала. Улыбнувшись весеннему солнцу, настежь распахнула пыльное окно. Вдохнула полной грудью живой, кружащий голову воздух. И снова поставила пластинку. Но теперь уже другую, с русскими романсами, которые так любила ее мама.
В открытое окно врывалась мелодичным трезвоном капель и беззаботный щебет воробьиных стай. Тугими парусами надувались легкие занавески. И неповторимый голос пел из своего живого бессмертия: