Мой фонарь не проникал далеко в темноту, и я вдруг вспомнил рассказ Черчилля о тридцати погибших членах экипажа, которые встретили свой конец, запертые в этом металлическом ящике под неизвестно сколькими футами холодной воды. Это решило все мои проблемы. Возможно, я мог бы потратить больше времени на поиски лучшего, более широкого места, но теперь, когда я был здесь, мне хотелось как можно скорее закончить дела и вернуться к бутылке виски и живой компании.
Как я уже говорил, я был в стесненных обстоятельствах. Поэтому я импровизировал. Я встал в главной зоне управления, которая находилась немного в стороне от носа под турелью, и начертил мелом пару небольших кругов, настолько широких, насколько я мог их сделать в имеющемся пространстве. Затем я расшифровал пентаграмму, заметив, что теперь мне хватало места лишь на несколько дюймов, чтобы встать ногами вместе внутри защитной системы. Это, разумеется, означало, что мои затворы для пентакля находились гораздо ближе друг к другу, чем мне хотелось бы, - их разделял лишь размах руки, но я быстро выровнял их по вершинам и впадинам пентаграммы и включил блок батарей.
Возникший гул эхом прокатился по всему кораблю, а по коридорам пронеслась волна холода - холодного, сырого, словно опустился тяжелый туман. Сердце заколотилось быстрее, а колени подкосились, прежде чем я вспомнил, что мне доводилось стоять и в более страшных местах, чем это, сталкиваясь с реальной опасностью, а не с воображаемыми призраками. Я ругал себя за то, что позволил темноте и истории Черчилля овладеть собой.
Я встал в оборонительный круг, раскурил трубку и взял себя в руки.
Пора было начинать.
Я не буду воспроизводить здесь заклинание, которое я использовал. Даже случайное прочтение этих старых заклинаний, по мнению практиков, может привести к непредвиденным и нежелательным последствиям, так что лучше не искушать судьбу. К тому же я не успел дочитать даже первую строфу песнопения.
Из кормового коридора на меня ринулась огромная стена тьмы, и все затворы пентакля разом вспыхнули, да так ярко, что я был вынужден закрыть глаза от внезапного блеска. Я услышал вой затворов и снова почувствовал, как волна холода и сырости захлестнула меня с головой. Я почувствовал вкус соленых брызг на губах.
Когда я снова открыл глаза, мне показалось, что от яркости у меня временно испортилось зрение, потому что, хотя я стоял внутри сияющего пентакля, а вокруг меня переливались цвета, за границами моих кругов не было ничего, кроме черной бархатной темноты.
Я чувствовал, как тяжесть тьмы давит на пентакль, словно что-то твердое проверяло себя на прочность. Холод просачивался с палубы, обхватывая мои лодыжки и икры, словно я стоял в глубокой луже ледяной воды, а зубы начинали стучать, пока я не сжимал их на стержне своей трубки.
Затворы пульсировали и ныли, и особенно напрягался зеленый. Темнота становилась все темнее, холод - все холоднее, и я почувствовал что-то в своем сознании - ищущую, ищущую мысль, словно темнота искала путь внутрь. Я знал, что должен сопротивляться. Я не мог поддаться, если бы поддался, то никогда не покинул бы этот корабль живым.
Я начал читать старую гэльскую защитную молитву, которая в прошлом доказала свою эффективность, бормоча сквозь стиснутые зубы и концентрируя все свое внимание на словах.
Тьма продолжала давить, упорно сопротивляясь всем моим защитным силам. Я боролся за дыхание, чувствовал, как холод вливается в горло, снова соленый, как море, а тьма набухала и смыкалась еще плотнее.
Я собрал все силы и продолжил гэльский язык до самого конца. Я выкрикнул последние слова:
Dhumna Ort!
Синий клапан вспыхнул в ответ на мой последний крик, и чернота в одно мгновение исчезла, причем так внезапно, что, возможно, ее и не было вовсе. Я стоял, наблюдая, как клапаны пентаклей приглушаются до нормального уровня, а кровь начинает быстрее качаться в моих венах, согревая те части тела, которым грозило замерзание.
Мне не было нужды вызывать одного из любимых призраков Черчилля.
На борту, похоже, уже был один.
- 5 -
Бэнкс прекратил чтение и закрыл журнал с таким хлопком, что Хайнд поднял бровь и посмотрел на свои карты.
- Опять эта гребаная демонологическая чушь и дерьмо, - мрачно усмехнулся Бэнкс.