- Нет, оставь. Я хочу видеть, как придут эти ублюдки, - сказал Бэнкс. - Оставь двери открытыми, но забаррикадируй вход столами, стульями, всем, что найдешь здесь. Время истекает, и мы проигрываем 1:0, парни. Мы будем сопротивляться здесь или не будем вообще.
- Вы слышали капитана, - крикнул Хайнд. - Зажмите задницы и локти, давайте, черт возьми, двигайтесь.
Bиггинс, Паркер и МакКелли быстро перетащили столы и опрокинули их в дверном проеме, сложив так, чтобы они блокировали вход почти до уровня головы, и плотно заклинили между стенами туннеля прямо перед дверью, удерживая ее открытой.
МакКелли прислонился плечом к баррикаде, проверяя ее прочность. Она не поддалась, и он повернулся, чтобы показать Бэнксу знак "все в порядке" большим и указательным пальцами. Бэнкс шагнул вперед и огляделся. Он имел хороший обзор по всей длине коридора. Далеко впереди, в тени, почти на пределе того, что он мог разглядеть в темноте, ряды мертвых немцев все еще стояли там, где они их оставили, с высоким оберст-лейтенантом во главе. Пока что они не проявляли никакого желания приближаться.
Бэнкс подозвал МакКелли, Bиггинса и Паркера.
- Вы трое идете первыми. Следи за этими ублюдками, Кeлли. Если они хоть тронутся, кричи.
- Тронутся? Они уже мертвы, капитан, - ответил Bиггинс. - Как, черт возьми, они могут встать и двигаться?
Бэнкс знал, что у всех были вопросы - у него самого их было много, но он не мог дать на них ответов и отвернулся, чтобы посмотреть на Хьюза, опасаясь худшего. Хайнд наклонился над упавшим человеком и обернулся, когда подошел Бэнкс. Он покачал головой и подтвердил то, что Бэнкс уже знал.
- Он умер, как только этот ублюдок сломал ему шею, - сказал сержант.
- Бедняга, - ответил Бэнкс. - Больше не будет, слышишь, сержант? Один погибший - это уже слишком много.
Хайнд кивнул, и Бэнкс помог ему перетащить тело Хьюза и усадить его, прислонив к стене возле двери. Бэнкс закрыл глаза солдата, прежде чем отвернуться, в некотором роде облегченный тем, что на него смотрел мертвый взгляд, а не пара молочных глаз.
- Нам, наверное, стоит за ним присмотреть, - сказал Хайнд, стараясь говорить тихо, чтобы трое у двери его не услышали.
Патель, который помогал Уилксу снять куртку и бронежилет, услышал его достаточно ясно и резко рассмеялся.
- Он вряд ли сможет встать и пойти, не так ли?, - сказал он.
Хайнд ответил первым.
- Именно это меня и беспокоит, парень. Ты видел тех ублюдков в коридоре и знаешь, что они были мертвы, когда мы видели их раньше. Так что мы будем следить за Хьюзом, и следить внимательно, пока не будем уверены.
Патель, казалось, хотел что-то ответить, но потом, как и Бэнкс, понял, что здесь нет слов, нет вопросов, которые имели бы какой-то смысл. Все разговоры прекратились, когда Уилкса наконец раздели настолько, что они увидели, что случилось с его рукой. Черный отпечаток руки, яркий, как татуировка, обвивал его бицепс. Когда Бэнкс подошел ближе, он увидел, что кожа была мертвой и хрустящей, как будто ее обожгли, а не заморозили. Уилкс поморщился, когда сгибал руку, все кровь ушла с его лица, и на ране появились ярко-красные трещины, как вулканические разломы в лавовом поле.
- Не делай этого, парень, - сказал Бэнкс.
- Ты не помогаешь. Пусть Патель перевяжет тебя. Ты и твое ружье понадобятся нам на баррикаде.
- Болит, как чертов ожог, капитан, - сказал Уилкс. - Вот вам небольшой совет. Не подпускайте этих ублюдков к себе.
Хайнд снова ответил первым.
- Да, мы поняли. И вы видели, как капитан приложил офицера, чтобы усмирить его. Не давайте им дотронуться до вас, но подойдите достаточно близко, чтобы прострелить им башку. Похоже, это единственный способ остановить их.
- Остановить их? Мы это сделали, сержант? Они остановились? - спросил Патель.
На этот раз Хайнд не знал ответа.
Бэнкс оставил Пателя и сержанта, чтобы они позаботились о ране Уилкса. Он посмотрел на МакКелли и получил в ответ отрицательный жест головой - в коридоре все было по-прежнему тихо. Он с неохотой обратил внимание на то, чего пытался избежать с тех пор, как они вернулись в ангар - на невозможную тарелку за их спинами, бесшумно парящую в шести дюймах от пола. Казалось, он мог бы подойти и толкнуть его пальцем, чтобы заставить двигаться, но, хотя он не знал много, он знал, что это была бы ужасно плохая идея в день, уже полный плохих идей.
Он не подошел слишком близко к тарелке. Во-первых, от светящихся золотых линий на полу исходило слишком много тепла, а во-вторых, он чувствовал тягу темных мест между звездами, чувствовал зов того странного гипнотического танца, который поработил его. Это было соблазнительно, слишком соблазнительно. Он уже потерял здесь одного человека, и если он поддастся потребностям тарелки, то рискует потерять еще больше, если не всех.