Внизу, под крыльями, проплывал узкий, длинный полуостров Сырве, клином уходящий на юг, к Ирбенскому проливу. Слева синел Рижский залив, справа Балтийское море, а впереди, за проливом, угадывался приплюснутый, скрытый сизой дымкой Курляндский берег Латвии, занятый врагом.
Мелькнула песчаная оконечность полуострова Сырве - мыс Церель с полосатым маяком, служащим для штурманов исходной точкой начала маршрута и входным ориентиром при его завершении.
Море освещали косые лучи опускавшегося к горизонту солнца. Ветер играл волнами, и их гребни, подсвеченные солнцем, переливались разноцветьем.
Курляндский берег Латвии тонул в темной вечерней дымке, над ним стояла стена облаков. А справа небо было чистое, горизонт горел багрянцем, слепил глаза. Но солнце все ниже и ниже опускалось к морю, и вот уже его край коснулся воды.
- Товарищ командир, все тринадцать самолетов в воздухе, идут курсом на цель,- доложил по самолетному переговорному устройству сержант Кротенко.
- Добро,- ответил в микрофон Преображенский. Он слегка потянул на себя штурвал, и ДБ-3 пошел ввысь.- А погодка как нельзя лучше,- сказал он Хохлову, показывая на румяную полосу заката.- Берлин будет как на ладони. Можно производить даже прицельное бомбометание.
- Если зенитки станут молчать,- отозвался Хохлов, сверяя курс.
- А мы их обхитрим!
И вдруг все пропало: небо, море, полыхающая вечерняя заря. Самолет врезался в облака. В кабине стало темно, светятся лишь циферблаты многочисленных приборов.
"Начинается,- подумал Преображенский.- Все, как и предупреждал метеоролог,- вспомнил он о капитана Каспине.- Может быть, вверху облачность поменьше?"
Штурвал на себя. Самолет нехотя идет в высоту.
- Кротенко, передавай: пробивать облачность! - приказал стрелку-радисту.
Стрелка высотомера медленно ползла по циферблату. Три тысячи пятьсот метров.... Четыре тысячи... Четыре тысячи пятьсот. В кабине заметно похолодало, за бортом - тридцать два градуса мороза. Облака сгущались, превращаясь в плотные темные тучи. Преображенский вел машину вслепую, по приборам. Надежда, что облачность скоро прекратится, таяла с каждой минутой. Ей, казалось, нет ни конца ни края. Самолет бросало с крыла на крыло, кидало вверх и вниз, временами трясло, точно на ухабах.
- Надеть кислородные маски,- приказал Преображенский.
Чтобы вырваться из облачного плена, надо подняться еще выше. Стрелка высотомера как бы нехотя миновала отметку пяти тысяч метров, пяти тысяч с половиной и, наконец, шести тысяч метров.
Кабина негерметична, и в ней стало совсем холодно. Пальцы уже почти не чувствовали штурвала. Стекла очков покрылись инеем. Высота шесть с половиной тысяч метров.
- За бортом сорок шесть градусов ниже нуля,- раздался в наушниках голос Хохлова.
- Знатный морозец! Где мы?
- Возле датского острова Борнхольм,- ответил Хохлов.
Долго лететь на большой высоте мучительно трудно: дает себя знать недостаток кислорода. Подступает тошнота, дышать тяжело, холод сковывает лицо и руки, пробирается под меховой комбинезон. Нелегко приходится стрелку-радисту старшему сержанту Рудакову: в его приборе произошла утечка кислорода. У Преображенского не выдержали барабанные перепонки - из ушей потекла кровь.
"Надо дойти! - упрямо твердил он про себя и крепче сжимал штурвал.Обязательно надо!"
- Подходим к территории Германии,- сообщил наконец штурман.
"Балтийское море позади. Над землей, подальше от берега, облачность должна кончиться",- размышлял Преображенский.
Действительно, вскоре промелькнуло звездное небо. И снова мутная пелена окутала кабину. Но облака уже были другими, просветы стали появляться чаще и продолжительнее. А потом облачность осталась внизу, и взору открылась чистая звездная пустыня, над которой недвижно висела сиявшая луна.
- Штеттин,- доложил Хохлов.
Преображенский посмотрел вниз. Город был незаметен, На аэродромном поле скользили узкие лучики прожекторов, освещая длинную посадочную полосу: шли, по-видимому, ночные полеты.
- Может, сядем? - улыбнулся Преображенский.- Для нас тут и световое "Т" выложили. Ишь какие гостеприимные.
- Принимают нас за своих,- сказал Хохлов.- Прямо руки чешутся - вот бы долбануть.
- Да, хороша цель,- согласился командир.
Самолет опять нырнул в непроглядную тьму. Хохлов в который раз принялся производить расчеты на случай, если придется бомбить Берлин вслепую. Но облачность вскоре пропала. В лунном свете хорошо была видна автострада Штеттин - Берлин. Минут через десять впереди по курсу показались пятна света.
- Подходим к Берлину! - произнес штурман.
- И здесь нас явно не ждали,- кивнул полковник на незатемненный город.Что ж, тем лучше. Прикинь поточнее, Петр Ильич!
Вспыхнули и тут же погасли аэронавигационные огни флагманского ДБ-3. Вспышки повторились еще два раза. Преображенский подавал своим ведомым условный сигнал: выходить на цели самостоятельно. Он толкнул штурвал вперед бомбардировщик послушно пошел на снижение.
Под крыльями проплывали освещенные улицы, прямоугольники кварталов. Самонадеянность фашистов была видна во всем.
- Ах, сволочи, обнаглели дальше некуда. Ну подождите, сейчас мы вам всыплем!
- Цель через пять минут,- сообщил Хохлов.
Россыпи огней все ближе и ближе. Видна узкая лента реки. Блеснуло озеро.
Преображенский чувствовал, как сильными толчками билось сердце, руки крепко сжимали штурвал. Как долго ждал он этого мгновения и вот наконец дождался - фашистская столица под крыльями его самолета!
А внизу все тихо, спокойно. Не видно прожекторов, молчат зенитки.
- Ну, раз долетели до Берлина по воздуху, то по земле тем паче дойдем! крикнул полковник в микрофон.
Неожиданно прямо по курсу возникло громадное черное пятно. Преображенский инстинктивно потянул штурвал на себя. И вовремя. Под бомбардировщиком проскользнул аэростат заграждения. Значит, ниже спускаться нельзя, над городом висят аэростаты.
- Подходим к цели,- доложил Хохлов. Он напряженно всматривался в огни на земле.
- Цель под нами! - наконец произнес штурман.
- Начать работу,- приказал Преображенский. И, не выдержав, крикнул: Давай, Петр Ильич!
Его охватил боевой азарт. Там, внизу, объект. Сейчас фашисты узнают, что такое война. Они думали, что могут спать спокойно, пока горят чужие города и села. Нет, не выйдет: что посеешь, то и пожнешь!