Дывлюсь я на нэбо,
Та и думку гадаю...
- Штурман, лейтенант Нечепоренко, что там у вас? - сердито спросил Есин.
- Концерт в честь первого успешного удара по фашистскому Берлину, товарищ капитан, - засмеялся стрелок-радист Нянкин.- Исполнитель артист-орденоносец Тихон Нечепоренко, он же штурман по совместительству, - съязвил он.
- Лишним разговорам шабаш! Концерт артиста-орденоносца перенесем на аэродром,- произнес Есин.- А до него еще надо дойти.
- Дойдем! Считайте, мы уже почти в Кагуле, - заверил Нечепоренко.- Вот точный курс, товарищ командир...- передал он Есину изменение курса на Сааремаа, скорость полета и время появления над аэродромом.
Ночью на аэродроме никто не сомкнул глаз. Техники, мотористы, оружейники, краснофлотцы аэродромной команды собирались группками и вполголоса, словно боясь нарушить тишину летней ночи, говорили об улетевших товарищах. Взгляды их невольно обращались на юго-запад, в темную синь неба, куда улетели дальние бомбардировщики Преображенского. Все они страстно желали летчикам поскорее нанести бомбовый удар по фашистской столице и вернуться невредимыми.
На командном пункте возле развернутой на столе карты сидели сосредоточенные Жаворонков, Оганезов, Комаров и Охтинский. Толстая красная линия брала начало почти в центре острова Сааремаа и, пересекая все Балтийское море, шла на Берлин. Взгляды всех присутствующих в землянке были прикованы к этой линии - маршруту полета бомбардировщиков Преображенского. "В какой точке сейчас наши самолеты?" - думал каждый.
Охтинский приехал в Кагул не только для того, чтобы проводить экипажи в первый, самый трудный полет. По поручению генерала Елисеева он должен был проинформировать Жаворонкова об ухудшении для советских войск обстановки в Эстонии. Перед подготовкой к вылету Охтинский не хотел волновать командующего военно-воздушными силами ВМФ. А теперь, когда все успокоились, можно было и разъяснить сложившуюся обстановку.
Жаворонков слушал подполковника не перебивая.
7 августа дивизии 18-й немецкой армии вышли к Финскому заливу на участке Юминда - Кунда. 8-я армия Северо-Западного фронта оказалась разрезанной на части: ее 11-й стрелковый корпус отступил к Нарве, а 10-й начал отходить к Таллинну. На главную базу Краснознаменного Балтийского флота нацелены семь немецких дивизий. Части 10-го стрелкового корпуса отходят на подготовленные под Таллинном рубежи, на которых вместе с вновь сформированными бригадами морской пехоты будут оборонять город.
- Комендант Береговой обороны предполагает, что две резервные дивизии из Пярну немцы могут бросить на остров,- закончил Охтинский.
- Да, положение трудное,- сказал Жаворонков.- Придется летать на Берлин как можно чаще, пока это еще возможно.
Время шло медленно. Генерал то и дело глядел на часы. В пепельнице лежала груда окурков. В землянке витали сизые облачка дыма.
- Тяжело там ребятам. Под потолком небось идут. Холодновато придется. За бортом, как на Северном полюсе. И воздух разрежен на такой высоте. Кислородное голодание...- задумчиво проговорил Оганезов.
- Интересно, о чем завтра будет кричать немецкое радио? - поинтересовался Комаров.
Оганезов пожал плечами.
- Да ни о чем.
- Как это так?
- Да просто не поверят, что советские самолеты оказались над Берлином. И Геббельс, и Геринг заверяли немцев, что этого никогда не будет.
Прошло еще долгих полчаса. По расчетам Комарова, Преображенский должен был бы уже отбомбиться и возвращаться обратно. Но от него никаких вестей нет. Генерал нетерпеливо поглядывал в сторону радиорубки, находившейся за стеной. Он ждал появления радиста с бланком радиограммы, а его все не было. Неужели что-то случилось?
Радист будто вырос в дверях. Глаза его радостно блестели.
- От полковника Преображенского, товарищ генерал! - он протянул Жаворонкову радиограмму.
Жаворонков выхватил бланк, впился в него глазами.
- "Мое место - Берлин. Работу выполнил. Возвращаюсь",- прочитал он вслух.Молодчина Преображенский! Молодцы летчики-балтийцы! Теперь мы Берлину покоя не дадим. Проторили дорожку...
Весть о возвращении бомбардировщиков мигом облетела аэродром. Волновало одно: все ли самолеты возвращаются? Так не хотелось терять боевых товарищей.
Наступило утро. Тихо, совсем тихо на аэродроме. Все вокруг ждет пробуждения. Темные деревья и трава, цветы с еще закрытыми лепестками, птицы в соседнем лесу - все ждет священного мига, когда встанет солнце и возвестит начало нового дня. И так же нетерпеливо, как природа ждет наступления нового дня, ждут возвращения самолетов люди на аэродроме, готовые соединить счастье победы с торжеством ликующего утра.
Охтинский вместе со всеми пристально всматривался в пустынное серое небо, напряженно прислушивался.
- Летят! Братцы, летят! - закричал вдруг техник флагманского самолета старшина Колесниченко и побежал к посадочной полосе.
Охтинский напряг слух и уловил далекий звук моторов самолетов. Техник не ошибся.
- Наши летят! Наши,- закричали со всех сторон.
Гул моторов нарастал с каждой секундой, и вот уже из утренней дымки вынырнул первый бомбардировщик и сразу же пошел на посадку. По номерному знаку вышедший из штабной землянки Оганезов узнал машину заместителя командира второго звена капитана Беляева. За ним шли на посадку еще несколько ДБ-3 из второго и третьего звеньев. А где же остальные?
Беляев подрулил к командному пункту, заглушил моторы и сошел на землю. Рядом остановились и другие машины. К летчикам бросились все, кто стоял у командного пункта. Обнимали, жали руки, хотели качать, но летчики, молчаливые и мрачные, сторонились товарищей, пытаясь поскорее освободиться от них.
Оганезов понял: случилось что-то неладное. Спросил:
- Отбомбились?
- Да,- резко ответил Фокин.
- Чего же вы тогда такие... колючие? - удивился Оганезов.
- Отбомбились. Только по запасной цели. По Штеттину! А до Берлина не дошли,- Фокин махнул рукой и тихо, про себя выругался.