Но это было еще не все.
— У меня будет к вам одна просьба, мистер Винавер, — сказал Фун после короткой паузы.
И я понял, что сейчас узнаю, какая у этой сказки мораль. И всем своим видом изобразил почтительное внимание.
— Я хочу попросить вас держать нас в курсе, — проговорил китаец тихо.
— В курсе чего? — спросил я.
— Того, что происходит в проекте.
«Он предлагает мне стать китайским шпионом и следить за русским шпионом. Хотя почему я думаю, что Вайс шпион? — подумал я. — В любом случае выглядит все это не очень хорошо. Но ссориться с Фун Чао сейчас не стоит».
— Вы понимаете, господин Фун, что бизнес — вещь деликатная, — начал я, осторожно подбирая слова. — Не всякая информация может быть раскрыта.
— Разумеется. Прошу понять меня правильно. Нас не интересуют детали, мы просто хотели бы понимать, как в целом идут дела, — последние слова Фун произнес с нажимом.
— Ну, в таком случае я не вижу препятствий для того, чтобы мы время от времени обсуждали новости, — сказал я.
— Прекрасно, думаю, мы с вами отлично поняли друг друга, — заулыбался Фун. — Мне рекомендовали вас как умного человека и порядочного бизнесмена, мистер Винавер, и сегодня я имел возможность лично убедиться в справедливости такой характеристики.
— Благодарю вас. Я также чрезвычайно рад личному знакомству с вами.
Дипломатические поклоны продолжались.
— Вы всегда можете рассчитывать на мою поддержку, мистер Винавер.
— Для меня это честь, господин Фун Чао.
— Всего хорошего, мистер Винавер.
— До свидания!
Машина подкатила к моему магазину на Буканир-стрит. Остановка в этом месте была запрещена, но ни Фуна, ни его водителя это, похоже, нисколько не беспокоило. Я вышел, и «мерседес» отъехал с тихим шелестом.
Рэй встречается со старым другом
В тот день я вернулся домой в каком-то вздрюченном состоянии. Мысли о литии, Вайсе, Фун Чао, русских шпионах и международных санкциях водили у меня в голове бесконечный хоровод и не складывались ни во что связное. Я мечтал выпить виски и посидеть в тишине. А потом, может быть, позвонить Тони.
Я шагнул в кухню и хотел уже включить свет, как вдруг за спиной у меня раздался шорох. В комнате явно кто-то был.
— Кто здесь? — спросил я напряженно.
— Я, — ответил мне из темноты мужской голос, показавшийся до странности знакомым.
Я щелкнул выключателем и обернулся.
— Эдди?!
— Ага, не забыл, значит, старого друга, Рэй?
В углу гостиной в кресле-качалке сидел крепкий мужик в мятых брюках песочного цвета и синей рубашке поло навыпуск. Это был мой старый приятель Эдинсон Пастора Бланко, или просто Эдди. Он развалился в кресле и лыбился, глядя на меня.
Эдди был сыном американки и выходца из Сальвадора и внешних черт взял больше от отца: смуглая кожа, черные волосы, темно-карие глаза, крупный нос с горбинкой, яркие, слегка вывороченные губы и тяжелый подбородок с трогательной ямочкой. За то время, что мы с Эдди не виделись, он почти не изменился, только, может быть, немножко располнел. И еще начал седеть.
— Что ты здесь делаешь? — спросил я.
— Пришел проведать тебя, — развел руками Пастора.
— Это очень мило с твоей стороны. Но как ты вошел?
— Знаешь, Рэй, с твоим замком это не проблема, его вполне можно открыть ногтем, — спокойно ответил Эдди, — поэтому не советую тебе хранить дома крупные суммы наличными.
— Ты бы мог сначала позвонить, а не вламываться в дом без предупреждения! — сказал я сварливо.
— Не ворчи! — примирительно сказал Эдди. — Я рад тебя видеть, старина Рэй!
От этих слов, а точнее от интонации, с какой они были сказаны, на душе у меня потеплело. Чертов придурок! Я чувствовал, что тоже рад ему.
Эдди Пастора был личностью примечательной. Его отец, Пастора-старший, был политическим эмигрантом. У себя на родине он избирался депутатом парламента от социалистов, подвергался преследованиям и даже сидел в тюрьме. Неудивительно, что его единственный сын, а у Эдди было еще три сестры, набрался от отца левых идей. Я познакомился с Пасторой в колледже. Учился он не очень прилежно, а большую часть времени проводил в барах и клубах с такими же, как он, отбитыми леваками. Эдди много читал, но круг чтения у него был весьма специфическим, в него входили две категории книг: марксистская литература и детективы. Причем детективы шли, кажется, лучше. Помню, как на тумбочке у Эдди несколько лет лежал первый том «Капитала», заложенный на сотой странице квитанцией из химчистки.