Минут через десять наверху хлопнула дверь, и профессор Гречко появился на площадке второго этажа. Перепачканные в грязи брезентовые брюки и трекинговые ботинки он сменил на чистый, хотя и сильно мятый коричневый костюм, рубашку в мелкую синюю клетку и красный галстук с рисунком, который я не мог издалека как следует рассмотреть. Костюм был старомодный и как будто зимний — из плотной ткани, совершенно не подходивший для тропической Барбадоссы, овеваемой теплыми морскими ветрами. К тому же он был явно велик хозяину — рукава пиджака наползали на костяшки пальцев, не оставляя манжетам рубашки никаких шансов увидеть свет, а брюки собрались гармошкой над тупоносыми черными ботинками, почему-то напомнившими мне мультики о морячке Попае. Я представил, насколько нелепо этот человек будет выглядеть в лобби «Ритц Карлтона». «Надо будет отвезти его в „Хэммондс“ или „Вагабонд“ и одеть поприличнее, — подумал я. — Надеюсь, он не считает себя иконой стиля и не обидится».
— Как дела профессор? — поинтересовался я.
— Отлично, мистер Винавер! — ответил Гречко с довольным видом. Он оперся руками на перила лестницы и обвел взглядом лежавшую внизу кухню-столовую: — У вас очень уютный дом, мистер Винавер!
— Благодарю вас, — кивнул я в ответ. — Спускайтесь!
Гречко спустился и стал осторожно расхаживать по кухне, заложив руки за спину. Время от времени он останавливался и, слегка подавшись вперед, рассматривал что-нибудь на стене. Теперь он напоминал мне посетителя музея.
— Мне очень нравится эта идея соединить кухню и столовую, — продолжал Гречко. — Большое открытое пространство!
— Да, у нас такая планировка довольно популярна, — кивнул я.
— Жаль, что нам в свое время не приходило это в голову. Знаете, мистер Винавер, ваш дом чем-то напомнил мне дачу моего отца. Вы знаете, что такое дача?
— Кажется, так в России называют загородные дома. Я читал об этом у кого-то из русских писателей.
— Верно. Мой отец был известным ученым-физиком в Советском Союзе. Он работал над очень важным государственным заданием. Правительство предоставило ему дачу под Москвой, и обычно все лето я проводил там. Конечно, наш дом был не таким комфортабельным, как ваш, но я любил его. Там были такие маленькие комнатки, множество закутков и закоулков, где мне нравилось прятаться. Но теперь я думаю, что, если бы отец снес несколько стен и сделал бы открытое пространство, было бы лучше. Дом стал бы просторнее. Особенно первый этаж. Там была такая веранда с большими окнами, много света. Если бы ее соединили со столовой, получилось бы замечательно. А то, когда наша семья — а у нас было много родственников — собиралась за столом, было не повернуться.
— Отчего же ваш отец так не сделал?
— Ах, ему было не до того! — махнул рукой Гречко. — Он был очень занят, круглые сутки пропадал на работе. Впрочем, вам, наверное, неинтересно.
В этом профессор ошибался. Мне было интересно, и я о многом хотел бы спросить своего гостя. После того как Бруно Вайс раскрыл тайну моего происхождения, я часто думал о том, как могла бы сложиться моя жизнь, окажись я в России. Я читал об усыновленных детях, которые, узнав, что они не родные, отправлялись на поиски биологических родителей. Должен признаться, что мотивы их были мне не до конца понятны. Я считал, что родители — это те, кто воспитал и вырастил, а не те, кто зачал. Что даст ребенку встреча с людьми, с которыми у него нет ничего общего, кроме генов? Но теперь, оказавшись в похожей ситуации, я начал лучше понимать подкидышей. Каким человеком ты мог бы быть, если бы обстоятельства сложились по-другому? Больше сорока лет я считал себя стопроцентным американцем, и тут вдруг выяснилось, что я наполовину русский. Разумеется, изменить прошлое невозможно. Никуда нельзя было деть жизнь в Нью-Йорке, а потом — в Западной Виргинии, школу, учебу в колледже, английский язык, отношения с людьми, которых я знал, — одним словом, все то, что и сделало меня тем, кто я есть. Но если бы в 1993 году матери каким-то образом удалось вывезти меня из Штатов в Россию, я определенно был бы другим человеком. Я не знал каким, но мысль эта очень меня занимала. Я заметил, что после памятного разговора с Вайсом стал внимательно читать новости из России. Но в газетах и в интернете писали, как правило, о большой политике — о санкциях, ценах на нефть, курсе рубля — и мало сообщали о жизни обычных людей, а это интересовало меня больше всего. И поговорить мне было не с кем, среди моих знакомых не нашлось бы тех, кто видел Москву или Петербург своими глазами. И вот теперь у меня на кухне сидел человек, который, как я полагал, мог бы многое рассказать о жизни в стране, где жила моя мать и где мог бы жить я.