— Мне кажется, что да. Это стало бы возвращением смысла?
— Да! И не только для меня! Это, как бы сказать, задним числом оправдало бы жизнь отца! Мы должны вновь сделать Россию великой, понимаете? Тогда усилия предшествующих поколений не будут выглядеть бессмысленными.
Я на секунду перестал помешивать кашу.
— Понимаю. Но могу ли я поделиться с вами сомнением?
— Пожалуйста!
— Можно ли считать новым смыслом возврат к старому смыслу?
— Что вы имеете в виду? — настороженно спросил Гречко.
— Я не специалист, но кое-что читал про Советский Союз. Люди там жили не очень хорошо: у них не было достаточно еды, они не могли говорить или читать что хотели, не могли путешествовать. И люди были недовольны, они хотели другой жизни.
Глаза Гречко сузились.
— Советский Союз распался из-за предательства части руководства коммунистической партии, — сказал он твердо. — А мы сегодня исправляем допущенные ошибки! Если отбросить все ошибочное, что было в советское время, и все чуждое, что было навязано нам в девяностые годы, мы сможем вернуться на верную историческую дорогу!
Если честно, я понял не все из того, что сказал Гречко. Но убежденность, с какой профессор произнес свою короткую речь, говорила о том, что он поделился со мной тем, что искренне считал правильным.
Я снял кастрюльку с плиты и переложил кашу в миску. Потом взял багет, отрезал кусок длиной дюймов десять и соорудил сэндвич с ветчиной и сыром.
— Прошу, профессор! — сказал я.
Гречко придвинулся поближе к столу.
— Выглядит прекрасно! — заметил он.
— Надеюсь, что и на вкус это будет приемлемо.
— Не сомневаюсь! А вы разве не будете есть?
— Я уже позавтракал. Как раз перед вашим появлением. Если бы я знал, что вы приедете…
— Извините! Мне жаль, что так получилось! Но я здесь, видите ли, фигура не вполне самостоятельная. Вынужден подчиняться чужому расписанию.
— Ничего страшного!
Я сел напротив Гречко и стал наблюдать, как он осторожно берет ложкой кашу, дует на нее и лишь затем отправляет в рот.
— М-м-м, прекрасно! — Гречко с уважением посмотрел на меня. — Очень вкусно! Вы хороший повар, мистер Винавер!
— Что вы! Я умею готовить всего несколько простейших блюд — кашу, омлет, пасту болоньезе. Могу еще пожарить стейк.
— Это называется специализацией, мистер Винавер! — важно заявил Гречко, потрясая ложкой в воздухе. — Уметь немногое, но делать это хорошо. Все мы в каком-то отношении узкие специалисты. Время универсализма безвозвратно ушло!
— Тут я, пожалуй, не стану с вами спорить.
Вдруг Гречко заговорщически подмигнул мне и, слегка понизив голос, проговорил:
— У вас есть что-нибудь выпить, мистер Винавер?
Я был немного удивлен таким поворотом дела, но тут же вспомнил, что мне говорил про Гречко Вайс.
— Думаю, у меня осталось немного коньяка, — пробормотал я.
— Давайте выпьем! — предложил мой гость.
Я покосился на часы, они показывали несколько минут двенадцатого.
— Благодарю, профессор, но мне еще сегодня предстоит сесть за руль. Но для вас — конечно.
Я встал и достал из бара початую бутылку «Хеннесси». Потом взял из шкафа фужер и налил в него коньяка на два пальца. Профессор с удовольствием вдохнул аромат и громко сказал по-русски:
— Со свиданьицем!
— Что вы сказали, профессор? — поинтересовался я.
— Я пью за нашу встречу, — объяснил Гречко и сделал большой глоток.
Выпив, профессор пришел в благодушное настроение и принялся рассуждать о достоинствах и недостатках разных крепких алкогольных напитков. Так я узнал, что он не разделяет увлечения части русского общества виски.
— Никогда не понимал, что люди находят в этом вашем виски, — говорил Гречко, размахивая руками. — Нет, я не хочу никого обидеть, вы, англосаксы, конечно, имеете право, это ваш национальный напиток. Но наши-то мужики русские куда, а? Эх, обезьянничанье это все, подражание Западу! А так, если разобраться, самогон самогоном этот ваш виски. — Профессор начал хихикать и подмигивать мне. И я понял, что пора заканчивать завтрак, а то Гречко заснет прямо у меня на кухне.
Пока мы сидели за столом, я получше рассмотрел профессорский костюм и галстук, расшитый маленькими серебряными девушками, и укрепился во мнении, что выглядит он крайне сомнительно. Предъявлять Гречко в таком виде островному сообществу было нельзя.