— Прощу прощения, джентльмен из номера одиннадцать-десять не выходил? — спросил я у портье, молодого высокого мулата.
— Насколько я могу судить, нет, сэр, — ответил тот, бросив взгляд на стойку, — по крайней мере, ключ он не оставлял.
Я поднялся наверх и еще издалека услышал музыку. По мере того как я приближался к номеру Гречко, она становилась все громче. Подойдя к двери профессорского номера, я смог разобрать слова. «Regrets, I’ve had a few. But then again, too few to mention. I did what I had to do. And saw it through without exemption», — пел мужской голос. Я постучал, но мне никто не открыл. Я постучал громче, и через секунду дверь распахнулась — на пороге стоял Гречко. Вид у профессора был совершенно ошалевший, глаза возбужденно блестели, а в руке он держал стакан, в котором плескалась жидкость, по цвету напоминавшая скотч. Гречко был без пиджака и ботинок. В комнате орало радио.
— О, мистер Винавер! — воскликнул профессор Гречко, подняв стакан над головой. — Рад вас видеть! Заходите!
Я вошел и поспешно прикрыл за собой дверь. Гречко повернулся и двинулся в гостиную.
— Вы не видели мою записку, профессор? — обратился я к его спине.
— Записку? Какую записку? — спросил Гречко, не оборачиваясь.
Я понял, что он уже сильно на взводе. Войдя в комнату, я увидел, что весь стол уставлен пустыми бутылочками — судя по всему, профессор выпотрошил мини-бар. Радио было включено на полную громкость.
— Вы любите Синатру? — спросил меня Гречко.
— Люблю, — ответил я. — Но вовсе не обязательно, чтобы он гремел на весь этаж.
Гречко ничего не ответил. Я взял пульт и решительно убавил звук. Ситуация начинала меня тревожить. Я собирался пригласить профессора на обед, но теперь не был уверен, что он сможет куда-то идти в таком состоянии. Я оглянулся и увидел, что Гречко сидит на стуле с пустым стаканом в руке и неотрывно смотрит в какую-то удаленную точку в пространстве.
— Профессор! Вы меня слышите?
— А? Что? — встрепенулся Гречко.
— Я думал, что мы с вами выйдем куда-нибудь, но, если вы устали, можно все отменить.
— Отменить? — встрепенулся Гречко. — Нет, зачем же? Не надо ничего отменять! Я в отличной форме! Идемте! — Профессор поднялся и решительно направился к выходу, как был — босяком.
— Постойте! Вы куда? — остановил я его. — Где ваши ботинки?
Мой вопрос явно вызвал у Гречко затруднение. Несколько секунд он стоял, наморщив лоб, и пытался сообразить, что происходит. Я понял: необходимо принять самые решительные меры для приведения его в чувство. В противном случае придется таскать его на себе весь вечер.
— Мистер Гречко, — сказал я, решительно беря его под руку. — Вам надо принять душ и переодеться!
— Да? — доверчиво спросил профессор.
— Определенно.
Я отвел Гречко в спальню, помог ему раздеться и затолкал в душ.
Пока он приходил в себя под струями горячей воды, я заказал в номер две чашки крепкого кофе. Потом отыскал пакеты из «Вагабонда» — они были свалены в кучу в углу гостиной — и перетащил их в спальню.
Водные процедуры и кофе пошли Гречко на пользу, взгляд его обрел некоторую осмысленность. Он сидел в кресле, завернувшись в белый махровый халат с вензелями отеля и смотрел, как я раскладываю на кровати вещи, купленные у Джен.
— А куда мы идем? — спросил профессор.
— Сейчас решим, — сказал я.
— А там будут девушки? — поинтересовался Гречко. — Знаете, Рэй, мне в жизни как-то не очень везло с женщинами. Нет, я не хочу сказать, что совсем не пользовался успехом, но бывало, я нравился женщине, а она мне нет, и наоборот, мне нравилась женщина, а я ей был совсем не интересен. Понимаете?
— Это довольно распространенная ситуация, — заметил я.
— У вас так было?
— О да!
— И что вы делали?
— Хороший вопрос, — сказал я. — Жил дальше!
— Вы знаете, я однажды разговаривал с одним русским писателем, вы о нем наверняка не слышали. Он рассказал такую историю. К нему пришел маленький сын и сказал: «Папа, мне нравится девочка, а я ей не нравлюсь, что мне делать?» И знаете, что ответил ему отец?
— Что же?
— Страдать!
— Страдать?
— Да.
— Звучит не слишком оптимистично.
— Вы думаете? — пробормотал Гречко. — Мне кажется, что в этом одно из важных отличий русской души от западной.
— В чем?
— В отношении к страданию. Вы, западные люди, не любите страданий, стараетесь их всячески избегать, а если не получается, пытаетесь вывести из трагедии оптимистическую мораль. У русских не так, мы не боимся страданий и готовы терпеть, а знаете почему? Потому что для русского человека страдание — плата за будущее блаженство.