— Но Елене Петровне я ваши слова передам, — уточнила Ирочка.
— Конечно, передавай, — согласился я. — Всё, поехал общаться с товарищем Шмелевым.
Генерал встретил меня хмурым и насупленным как грозовая туча. Молча провел в гостиную, тяжело уселся за стол. Указал взглядом на стул рядом.
— Присаживайся.
Я осторожно опустился на сиденье.
— Что там у тебя с оформлением документов? Сроки уже подходят, — мрачно напомнил он, сверля мое лицо тяжелым взглядом.
— С документами всё нормально, — спокойно ответил я. — Они уже давно подготовлены. С учредителями сложности. Я же говорил — все решения мы принимаем коллегиально и мне нужно убедить ребят отдать тридцать пять процентов вашим людям. Они не понимают, почему должны дарить свои доли.
— Что значит, не понимают? — рыкнул недовольно Бобков. — Я что-то неясно объяснил?
— Объяснили ясно, — подтвердил я. — Помните, когда я попросил перечислить все достоинства и недостатки передачи долей Гусинскому и Дмитрию Федоровичу, вы сказали: За мной и моими кооперативами будет стоять государство и Комитет. Перед нами откроются огромные возможности, выходы на самых больших людей, и никакие, я запомнил дословно это выражение: «сраные рэкетиры и чиновники и пикнуть не посмеют. Порвем на фашистский крест».
— И что тебя не устраивает? — буркнул генерал, продолжая давить взглядом. — Если бы не я, тебя бы разорвали на клочья. Забыл чьих детей ты избил? Ты для них как грязь на ботинке, наступили, вытерли и пошли дальше.
— Дело не в этом, Филипп Денисович, — терпеливо пояснил я. — За меня слово сказали, помогли урегулировать ситуацию, спасибо вам огромное. Вопрос в моих компаньонах, они пока ничего от вас не увидели, никакой помощи, поэтому не понимают, за что должны отдавать свои доли.
— Как это ничего, — генерал придвинулся, тяжело оперся ладонями на столешницу и навис надо мною всем телом. — А визы вам в Америку, Швейцарию и другие страны, кто делал? А с поездкой в ГДР, оформлением документов, кто помог? А информацию о промышленниках и кураторе, кто дал?
— Ну да, — кивнул я. — И вас за это мы все регулярно благодарим материально. Кстати, с Рунге, ваш человек ничем помочь не смог. Пришлось решать эту проблему самому. И я её решил. Заметьте — без вашего участия. Люди хотят увидеть, как вы справляетесь с действительно сложными вопросами, а потом принимать решение.
— Сложные — это, какие? — набычился Бобков.
— Ну вот, например, с Братским алюминиевым заводом, — сразу ответил я. — Местный криминал спелся с властью и ментами и вообще обнаглел, с крышевания ларьков к заводу перешли. В моих людей стреляли, садили в обезъяник, наезжали всеми способами. Не дают работать, требуют платить сумасшедшие деньги, за то, что сотрудничаем с БРАЗом.
— Да они что, совсем там обалдели? — возмутился первый зам КГБ. — К государственному заводу лапы загребущие тянут рэкетиры сраные.
— Именно, — усмехнулся я. — И никто ничего сделать не может и не хочет. Там все спелись, и власти, и менты, и руководство завода. Вот и помогите мне решить эту проблему, избавиться от обнаглевшей местной братвы, разогнать ментов, работающих с ними в спайке, припугнуть руководство района и завода. Тогда у моих ребят вопросов к вам не будет, действительно серьезную проблему решили, показали свои возможности.
Минуту генерал молчал, сверлил пронизывающим взглядом — я глаза не отвел, держался спокойно и уверенно.
— Ладно, — буркнул Филипп Денисович. — Я подумаю, что можно сделать. Завтра-послезавтра дам ответ.
«Клюнул», — радостно отметил я.
В слух же проникновенно с нотками печали добавил.
— Понимаете, я не хочу давить на компаньонов и друзей. Никогда этого не делал и сейчас не буду. Это первый шаг к разрыву отношений, предпочитаю убеждать делами. Если они не понимают, за что отдавать вашим людям тридцать пять процентов, какую фактическую пользу мы от этого получим, значит надо это наглядно продемонстрировать.
— Сказал же, подумаю, — рыкнул генерал. — У тебя всё? Тогда позже свяжемся.