На третий день пристального наблюдения за Фердинандом, Джайлз стоял во дворе их новой базы, взбалтывая в бумажном стаканчике густой осадок кофе и присматриваясь к загнанной во двор серой Тойоте. Он ждал удобного момента прикрепить к днищу маячок, когда на пороге возник сам Блэйк.
— Не помешаю? — подтолкнув в угол рта зубочистку, осклабился он Джайлзу. Хортон мотнул головой.
— Нет. Что нужно?
Командир оперативной группы шагнул с бетонного крыльца на серый песок, пнул носком мокасин валяющийся на пути камешек, сунул руки в карманы брюк и молча подошел. Его солнцезащитные очки без дела болтались в складках обернутой вокруг шеи арафатки, он щурился против яркого солнечного света. Лицо привычно имело располагающее улыбчивое выражение.
— Что? — повторил нетерпеливо Хортон.
Фер ответил, только поравнявшись с ним и тоже обернувшись к своей машине:
— А это правда, что ты заявился к Софи с пушкой?
Джайлз бросил в него быстрый оторопелый взгляд и недовольно парировал:
— А она обо всем с тобой треплется, да?
— О многом, — сохраняя тон спокойным, а лицо расслабленным, ответил Блэйк. — Зря ты так о птичке.
Птичка, хмыкнул Хортон. Ну надо же.
— Я её четыре года знаю, — продолжал Фер.
— А я — десять.
— Ты встречал её десять лет назад. Я же знаю её четыре года изо дня в день, из операции в операцию.
— У тебя замылился глаз. И ты не всегда думаешь только головой, — возразил Джайлз, и когда Блэйк обернулся к нему, вопросительно качнув подбородком, добавил: — А ещё иногда и членом.
Эта ревность, нашедшая наконец выход наружу, оставила во рту горький привкус. Фердинанд резко переменился в лице. Вся мимика, все морщины, все падающие на лицо тени вдруг изменили свою геометрию, превращая его обычную полуулыбку в предупредительный оскал разозленного животного.
— Это ещё что за наезд? — глухо поинтересовался Блэйк. — Вообще-то я женат и свято храню верность своей жене. — Он холодным приценивающимся взглядом сполз по фигуре Джайлза и добавил: — Похоже, это ты больше прислушиваешься к члену, чем к разуму.
Между ними зависло молчание. Сверху в затянувшемся слабой дымкой небе солнце медленно скатывалось с зенита, тени во дворе стали растягиваться. Ветер усиливался, но его дуновение было почти бесшумным в лишенной растительности степи. Из открытых окон нового офиса, зашторенных белыми отрезками развиваемой ткани, доносились отрывки слов. Блэйк и Хортон упирались друг в друга взглядами, будто олени рогами в споре за территорию и самку. Джайлз ощущал, что был готов сжать кулак и ударить. Паузу прервал Фер. Он сказал:
— Слушай, без обиняков. Ты, конечно, тут шеф и имеешь право, если считаешь нужным, во всех нас ковыряться. Но не нужно при этом относиться к нам, как к поганым псам на убой. Ты напугал Софи, а она тебе ещё очень пригодится. Не только ты нам не доверяешь, но и мы пока не доверяем тебе. Вместо разобщать группу в этот непростой момент, лучше подумай над тем, как нас сплотить под твоим руководством. В одиночку тебе тут не выгрести.
— Думаю, — проскрипел в ответ Джайлз, всё ещё перемешивая во рту густое горькое послевкусие. — Я обойдусь без твоих ценных советов. Спасибо.
— Резонно, — коротко хохотнул Блэйк. — Обойдешься без советов. Но не обойдешься без меня, моих людей и Софи. А потому перестань мутить воду. Не наступай на грабли Фауэлера.
***
Близость осени в последние несколько дней ощущалась особо отчетливо. В Вашингтоне и округе дождило, небо тяжелым серым грузом лежало на низких зданиях и терзаемых ветром ещё зеленых кронах деревьев, в лужах неспокойной рябью отражались силуэты прохожих, вода грязными брызгами разлеталась из-под автомобильных колес.
Барри Мэйсон поежился в своем пальто, запахивая на груди ворот, и перенося из одной руки в другую раскрытый зонт-трость. В его упругий черный купол барабанили капли. Он шел по плотно заставленной северной парковке к ближайшему входу в главный офис разведывательного управления. Было утро пятницы, заключительное в этой безумной неделе, и Мэйсон не мог дождаться вечера, а так — начала выходных. Он устал от постоянного присутствия остроклювого Чамберса, разбередившего раны в кровавое месиво и оставляющего свой грязный копытный след в работе всего отдела. Агенты и аналитики были на взводе, в коридорах повисло густое — хоть черпай ложкой — недовольство. Творилось черт знает что.
Часть турецкой столичной группы пустилась берега, уйдя в не отслеживаемое подполье. Их местоположение и передвижения были не известны, располагающиеся в посольстве Анкары сотрудники бессильно разводили руками, бывшего руководителя представительства вызвали из взятого им отпуска. Дайна Уоттс срочно сформировала команду нейтрализации этого внезапного кризиса. В темечко Барри Мэйсону скользкой холодной капелью стучалось недовольство верхушки. Изнутри его скребли ржавые гвозди сомнений и сожаления.
В кармане зазвонил телефон. Он выудил тонкую сотовую трубку и нахмурился в экран — номер не был определен. Ладно.
— Мэйсон, слушаю.
— Здравствуйте, сэр. Удобно Вам сейчас говорить?
Барри замер на половине шага. Спокойный хриплый голос был ему очень хорошо знаком и совершенно недоступен в последние три дня.
— Джайлз?
— Да, сэр.
Мэйсон приподнял над головой зонт, прежде скрывавший часть горизонта, и оглянулся — вокруг на самой парковке и внутри ближайших машин не было видно людей.
— Что произошло? — спросил Барри, снизив голос до доверительного, заговорщицкого тона. — Почему ты не выходил на связь?
— Нас подставили, мистер Мэйсон, сэр. Нас подставили изнутри. Кто-то пытается сорвать нашу работу здесь, потому что мы копнули… — повисла короткая неуверенная пауза и сразу прервалась: — Намного глубже, чем это было договорено с прежним главным шпионом.
— Поясни, — выговорил Барри глухо. В роли руководителя разного масштаба групп, представительств и отделов он привык полагаться на своих людей, если находил их достойными специалистами. Джайлз Хортон входил в число тех, кому он прежде без сомнений смог бы доверить свою жизнь, но и тот, кого он сейчас обвинил, был на отличном счету. Мэйсон обнаружил себя на зыбком распутье между желанием выведать у Хортона как можно больше и оценить его поведение как можно точнее и дать ему ту свободу действий, которой награждал всегда в обмен на гарантированно положительный результат.
— Что Вы знаете об Энтони Фауэлере? — ответил вопросом Хортон.
— О чем именно ты спрашиваешь?
— В первую очередь, о Вашем личном мнении о нём. Во вторую, о его подробном досье. Но прежде, чем Вы ответите, сэр, позвольте мне поделиться тем, что успел выяснить я. Здесь в Анкаре у Фауэлера осталась рабочая машина двухлетней давности выпуска стоимостью около пятидесяти тысяч долларов. В то время как в финансовых бумагах — я долго и тщательно их проверял — на покупку им служебного авто в графе трат отведена сумма втрое меньше.
Барри хмыкнул:
— И ты посчитал тачку взяткой? Может, он сэкономил на офисных деньгах?
— Да, он сильно экономил на технике — паскудные принтер, кофеварка и система пожарной сигнализации. Но я могу отследить эти деньги внутри самого представительства. А тридцать пять тысяч разницы между выделенной на обновление автопарка суммой и реальным ценником Рендж Ровера найти не могу.
Мэйсон поднял руку и растер глаза. Ладонь и пальцы оказались холодными и немного влажными из-за стекающих по рукаву дождевых капель.
— Джайлз, сынок, — сказал он мягко. Вот и та излишняя подозрительность, на которой акцентировал его внимание ведомственный психолог. Барри со времен своей собственной полевой работы и плановых проверок относился к этим лекарям предвзято, находя порой их диагнозы поставленными наугад, а советы абстрагироваться оторванными от объективной реальности, но в случае с Хортоном имел весомый довод в пользу правоты специалистов.
— Я никогда Вас не подводил, сэр, — поторопился сказать Джайлз, будто уловил эти не озвученные сомнения. — До Кабула… — добавил он, и голос его стал глухим, пристыженным. Внутри Барри это отдалось жалостливым сжатием чего-то рядом с сердцем. Ох уж эта старческая мягкотелость, граничащая с маразмом.