В одну из промозглых осенних ночей, сидя в окопе, метрах в ста от «ничейной земли», Мямин и Разов вели приглушённый разговор. Должно быть, такой разговор вёлся не впервой, и теперь они понимали друг друга с полуслова.
— И ребёнку ясно, чем кончится… — сказал Мямин.
— Наше дело правое, — заметил Разов, не то всерьёз, не то иронизируя.
— Ну, правое. Ну и что? — осторожно спросил Мямин.
— Конечно… — отозвался Разов. — Дело не в правоте…
— Кто сильнее, тот и прав…
— Точно… Победителей не судят…
Над ними провизжал снаряд. Мямин втянул голову в плечи.
— Бьёт по заводу, — определил Разов.
— Зря кровь проливаем…
— А что делать?
— Кончать войну… Надеяться больше не на что…
— Как ты её кончишь?
— Здесь из нас месиво сделают! Живыми не уйти…
— Похоже…
На вражеской стороне взвились две зелёные ракеты, медленно рассыпались, и раскалённый пунктир трассирующих пуль прорезал темноту ночи. Разговор прервался. С немецкой стороны ветер донёс обрывок знакомой песни.
— Патефон… «Катюшу» поставили, — определил Разов.
— Нарочно завели, чтобы мы слышали.
— Они и на передовой — как в тылу.
— Им чего? Не сегодня-завтра протопают по нашим трупам до самого Невского…
— Думаешь, не удержимся?
— Брось притворяться! — зло сказал Мямин. — Сам знаешь! Советской власти — амба!
— Значит, и нам тоже?
— А ты как думал?
— Что же делать?
— Человек не баран, соображать должен!..
Разов бросил на Мямина быстрый вопросительный взгляд, тот понял без слов: как уцелеть, как выжить?
На этот немой вопрос Мямин ответил хриплым шёпотом, с трудом выдавливая тяжёлые слова:
— Перейти туда… к ним…
Разов продолжал молчать, ожидая, что ещё скажет Мямин, Он слышал его тяжёлое дыхание и, казалось, видел испуганно-вопрошающий взгляд.
— Ну? — снова прошептал Мямин.
— Боюсь, не поверят нам… пустят в расход, скажут, что подосланы советской контрразведкой.
— Мне-то поверят, за меня ухватятся.
— А что им за тебя хвататься?
— А то, что я осуждён трибуналом. Это, брат, немалый козырь. Осуждён за то, что сорвал доставку горючего в осаждённый город. Добавь к этому, что я разжалован из офицеров в рядовые. Как ты считаешь, это чего-нибудь стоит?
— Конечно… Но у меня-то нет ничего, никаких заслуг в этом смысле. Разве только то, что из партии исключили в сороковом…
— За что исключили?
— Засыпался на работе.
— На чём засыпался? Ты где работал?
— Полиграфист я. Цинкограф. Работал в типографии Ивана Фёдорова.
— А за что из партии?
— Делал «налево» штампы и печати некоторым артелям. Однажды за три тысячи смастерил даже штамп для прописки в Ленинграде, который в паспортах ставят. Ну, об этом, слава богу, не узнали, а то бы гнил сейчас в лагерях…
— Слушай, я вижу, ты совсем пентюх. Такой человек для немцев — находка.
— На это только и надежда…
— Увидишь, всё будет в порядке. За себя-то я не беспокоюсь. Трибунал, разжалование — это, конечно, неплохие козыри, но ведь это ещё нужно доказать. Наговорить можно что угодно. А у меня про запас есть, можно сказать, козырный туз.
— В таком деле козырных тузов не бывает.
— А у меня будет. Я заранее всё обдумал. Остался у меня в Ленинграде верный человек. Всё, что прикажу оттуда, — всё будет выполнять. Обо всём договорились.
— Тогда конечно… Тебе-то бояться нечего. А что за человек? О чём вы договорились?
— О чём надо, о том и договорились…
— Ну, если не доверяешь — твоё дело. Только зачем тогда и разговор?
— Я тебе доверяю… И так сказал много. А имена в таком деле, сам должен понимать, не называют. Погодя, может, и скажу, а сейчас ещё не время.
Информация Разова о последнем разговоре с Мяминым встревожила дивизионную контрразведку. Накануне было принято решение об аресте Мямина, но теперь, когда выяснилось, что в Ленинграде у него есть сообщник, с арестом следовало подождать: необходимо прежде узнать, кто этот предатель.
Разов не терял надежды вызвать Мямина на откровенный разговор, но понимал, что для этого нужна подходящая ситуация. И когда они снова оказались вдвоём в окопе охранения, Разов издали начал осторожный разговор:
— Говорят, скоро в наступление нас бросят… на убой, можно сказать…
— Мало ли что говорят. Пропаганда для поднятия духа! Об этом наступлении давно уже идут слухи, да, видно, кишка тонка.