— Как у тебя дела дома, Ирис? С отцом все в порядке?
— Да. Более или менее,— Ирис закусила губу. Именно Игорь Волгин настоял на том, чтобы она отвезла Чижова в Институт травматологии. Самой Ирис заниматься проблемами афганского инвалида не очень-то хотелось. — Отец сейчас работает в школе. Учителем истории. Со Старой площади ему пришлось уйти.
— Вот как? Все к лучшему в этом лучшем из миров, говорил Вольтер. По крайней мере, в школе у него будут достойные слушатели, заинтересованные продолжить его дело. Я знаю, он потрясающий историк! И умный аналитик. А в аппарате его ин-
теллект никто никогда не оценил бы. Ведь что такое, по сути, Старая площадь? Камнедробилка...
— Точно. Камнедробилка. Бочка с крысами, пожирающими друг друга. Отец тоже так говорит. Там сейчас привольно разве что Черняеву, помощнику Горбачева. Да еще, может быть, Яковлеву. Но у моего отца не такой гибкий позвоночник, как у этих двоих... И в гневе он может «рубануть с плеча»... А там, по Грибоедову, «любят бессловесных».
— Вот тебе и «гласность»!
«Волга» с трудом петляла по узенькой улочке, подскакивая на колдобинах выбитого асфальта. Возле дома — с немытыми десятилетиями пыльными окнами лестничных проемов и обшарпанными кирпичными балконами, на которых бодро кустилась помидорная рассада, толпились невысокие люди с загорелыми лицами. Маленькие плосколицые люди казались единой многорукой и многоглазой шумящей массой. Все они были одеты в однотипные болоньевые ветровки сизого цвета. В руках одного из них мелькнул бумажный свиток. «Русские оккупанты — руки прочь из Алма-Аты!» — мельком прочитала Ирис.
— Этот митинг — только «первая ласточка», — проследив за взглядом Ирис, грустно объявил Чижов. — За Казахстаном будут и Дагестан, и Таджикистан, и Туркменистан... Союз потеряет всю Среднюю Азию.
— А ты почем знаешь?
— Я просто вижу вектор развития событий.
— Ах, вот оно что! И что же, это повод для беспокойства? Радоваться надо! В Средней Азии живут одни лишь дикие, кочевые народы. Пусть отделяются! Пусть живут сами, как хотят! Зачем эти вечно дотационные мусульманские регионы нашей цивилизованной Москве?
— Если Средняя Азия отделится от Союза, то БОЛЬШАЯ ИГРА будет проиграна. Неужели ты никогда не слышала об этом термине? И не читала Киплинга?
— Саша, ты уже один раз обозвал меня дурой. А сейчас я это чувствую второй раз. А я не имею привычки общаться с теми, кто меня так... унижает. Я люблю... комплименты. А ты... разве смог бы умереть из-за любви?
— Нет. Эта игра не по мне. Смерть из-за любви хороша для третьесортных поэтов. Но я — не поэт, а солдат. И еще немного Журналист. Я слишком часто видел смерть в Афгане. На моих
глазах умирали товарищи. И это внушает мне уважение к жизни. Убийствами многого не добьешься. Кто часто видел смерть, тот не станет умирать из-за любви. Иначе смерть станет чем-то смешным, театральным. Но это не так. Смерть не смешна. Она всегда масштабна и значительна. — Все, вылезай, мы приехали.
Окна Института травматологии на улице Приорова казались огромными глазницами диковинного чудища. Ирис выключила мотор, и помогла Александру выкарабкаться из машины. Чижов виновато улыбнулся и навалился на костыли. Одна его нога была заметно короче другой. Сердце Ирис сжалось от жалости — к афганскому инвалиду и к себе самой. «Ничего себе жених!» — мелькнуло в ее голове. Чижов скрылся в воротах клиники. Теперь надо было как-то убить время. Ирис потянулась к дорогой сумочке и достала пачку длинных сигарет... чиркнула зажигалкой и начала разглядывать, как в синем летнем небе ветер гонит стаю беспокойных белых барашков.
Однако сколько можно курить? Одну, две сигареты? Раздавив окурок о тротуар, от скуки Ирис отправилась изучать окрестности. В продуктовом магазине она собралась было купить бутылку газировки, но полки оказались завалены лишь тушками плохо ощипанной «синей птицы». Перестройка оголила продуктовые прилавки, как если бы на дворе стояло военное время. Ирис крепко, по-мужски выругалась и пошла обратно к своей машине.