— У нас есть машина, — ответил Петр, кивая в сторону видневшейся из-за зелени автомобильной стоянки.
— Извините, батуре...
Лицо таксиста потухло.
— А может быть, вы хотите проехаться без вашего приятеля, один, а? По каким-нибудь делам? Меня здесь, в отеле, все знают. Спросите Джимо. Джимо — это я.
— Спрошу.
Женщина, сидевшая на скамейке, встала, и Петр увидел, что это Элинор. Она держала газету. Петр поспешил навстречу.
— Доброе утро!
— Доброе утро! — ответила художница. Лицо ее опухло, под глазами темнели синяки.
— Который час? — спросила она Петра.
Он посмотрел на свои часы:
— Четверть восьмого...
— Ах, да... А мне показалось, что еще так рано.
Голос ее был тверд, но движения неуверенны. Она покачнулась, Петр поспешно поддержал ее локоть.
— Вам лучше сесть, — мягко сказал он и осторожно повел ее к ближайшей скамейке.
— Лучше сесть, — повторила она автоматически.
Они сели на низкую, неудобную скамейку, еще мокрую после поливки.
— Здесь сыро, может быть, подстелить газету?
— Газету? — Элинор расслышала лишь последнее его слово. — Возьмите. На последней странице.
Петр только сейчас обратил внимание на газету: это была луисская «Дейли таймс», сегодняшний выпуск для Севера.
Он быстро глянул на последнюю из шестнадцати страниц — туда, где обычно под красным заголовком «В последний час» печатались самые свежие новости.
«Смерть американскою ученого» —
заголовок набран был мелким шрифтом.
«Завтра это будет уже на первых полосах», — подумал Петр.
Он искоса взглянул на Элинор. Художница сидела, устремив безучастный взгляд на серый асфальт дорожки.
«Наш корреспондент сообщает из Бинды. Американский микробиолог доктор Джеральд Смит, работавший по контракту с медицинским факультетом Луисского университета, погиб от укуса «черной мамбы».
Доктор Смит проводил научную работу на плато Грос. Подробности в нашем следующем выпуске».
Петр положил газету на скамейку.
Надо было что-то сказать, найти какие-то слова. Но какие? Он откашлялся.
— Не надо, — поспешно сказала художница, и Петр увидел ее вспухшие, искусанные в кровь губы.
— Вчера ко мне пришел Боб. Он был совершенно пьян. И нес какую-то чушь, а потом... потом отдал мне письмо Джерри.
Она замолчала, словно у нее перехватило горло, потом взглянула в лицо Петра.
— Питер, — сказала она с трудом, — вы должны мне помочь, Питер. Джерри убит. Он убит, как и тот старик, в Бинде.
Петр осторожно коснулся ее руки:
— Элинор...
Художница упрямо наклонила голову — этот жест Петр видел у нее впервые.
— Я шла к вам, чтобы рассказать. Я специально хотела застать вас одного — пораньше, пока Боб не проснулся. Он вчера был пьян, очень пьян. И нес чушь! Не перебивайте меня, не надо! Лучше слушайте, Питер.
Она грустно улыбнулась.
— Джерри был добрый, честный, искренний. Когда Боб сказал мне, что доктор Смит испытывает на людях «обезьянью вакцину», я не поверила. Мне казалось, что Джеральд не может пойти на это. Он верил в бога искренне, как мало кто верит в наши дни. Мы остались одни в палатке, и я думала, что он опровергнет все, что мне наговорил тогда Боб. Я ждала, что все это окажется чудовищной ложью. И я даже была готова простить эту ложь Бобу — ведь он до сих пор любит меня.
Она замолчала.
К таксисту, все еще стоящему у своей малиново-синей машины, подошел высокий человек в новенькой и нарядной национальной одежде.
Таксист вынул пачку сигарет, протянул ее подошедшему. Тот, в свою очередь, чиркнул зажигалкой. Оба закурили.
«А таксист все-таки неплохо зарабатывает, если курит сигареты», — подумалось Петру.
— Но Джеральд и не думал что-либо отрицать. Он не видел в своих опытах ничего преступного. Ровно ничего! Ему просто в голову не приходило, что то, что он делает, можно назвать преступлением!
Она коснулась руки Петра:
— Постарайтесь понять меня, Питер! Был ли он преступником? Ведь он не считал свои опыты преступными. Он просто не рассматривал их с точки зрения общечеловеческой морали. Мы говорили на разных языках, и какой это был тяжелый разговор!
Он мне доказывал, что программа утверждена факультетом. Что университет получил от американских научно-исследовательских организаций огромные суммы на ее осуществление, что во всем этом нет ничего противозаконного.
И тогда я напомнила ему о гитлеровских концлагерях, о цыганах и евреях, о тысячах узников других национальностей, на которых испытывали свои чудовищные вакцины фашистские врачи. Но если там людей заставляли подчиняться силе, то здесь их просто обманывали — им платили шиллинги за то, чтобы они, сами того не зная, были морскими свинками в огромной природной лаборатории, в африканской глуши, где никто и ничего не раскопает и не узнает!