Голос ее стал глуше:
— На него страшно было смотреть. Он долго молчал, а потом спросил меня... Вот так... Вы знаете — он порой бывал, как ребенок: «Что же мне теперь делать?»
Голос Элинор прервался. Петр отвел взгляд. Таксист и подошедший к нему высокий гвианиец внимательно смотрели на них. Заметив, что Петр глядит на них, они поспешно отвернулись.
Элинор не поднимала глаз.
— Как странно! Мы, европейцы, на многое глядим совсем не так, как американцы. Кажется, у них все проще — и Добро и Зло. Но что теперь говорить! Джеральд мертв.
Она подняла лицо, внимательно посмотрела на Петра:
— Вы думаете про меня — истеричка, психопатка... Вы ведь думаете так, а? Я знаю: мои знакомые все так думают. И пусть!
И она опять упрямо наклонила голову.
— И все же я благодарна Джерри. Он хоть нашел в себе силы умереть.
Элинор встала:
— Я хочу, чтобы вы зашли ко мне, Питер. Я прошу вас помочь мне.
Когда они вошли в номер, Элинор достала из ящика туалетного столика тот самый листок, который Петр видел вчера у Роберта.
— Мне совестно втягивать вас в это, — сказала она тихо. — Я не прошу вас передавать это письмо кому-либо и куда-либо. Это не ваша борьба. Это борьба наша — Джеральда и моя. Вас же я прошу мне помочь в одном: снять с этого письма фотокопии. Штук пять-шесть.
— Но...
— Это простое дело. Их могут делать в любой фотографии здесь, в городе.
В глазах ее была искренняя мольба.
— Сделайте это... для меня. Я бы сделала это сама, но... Это письмо передал мне Роберт...
Она запнулась, потом заговорила, тщательно подбирая слова:
— Я не верю ему. Я понимаю, это смешно, но в этом деле вы сейчас самый нейтральный человек. Вряд ли кто-нибудь заподозрит, что письмо доктора Смита у вас. Вы меня понимаете?
Петр кивнул.
«Ну что ж. В конце концов этого следовало ожидать. Глаголев был прав», — подумал он.
— Давайте письмо, — решительно протянул он руку.
Листок был сложен аккуратно, ровным прямоугольником.
— Прочтите, — тихонько попросила Элинор.
«Дорогая мисс Карлисл, — писал доктор Смит. — Извините, что все так получилось. К сожалению, и еще раз, в последний раз я должен поступить на этом свете как непорядочный человек: я не смогу жениться на вас, хотя мое предложение и налагает на меня это обязательство.
Как много я отдал бы, чтобы мы никогда не были бы с вами знакомы и чтобы вы никогда-никогда не столкнулись бы со всей этой мерзостью, которая связана сейчас со мною. Всю жизнь я хотел быть честным, я хотел жить с чистой совестью — в ладах с богом и людьми. Так жил мой дед, так живут мои отец и мать. Так меня воспитывали. И сейчас я проклинаю тот час, когда гордыня увела меня из нашего тихого захолустного городишки и бросила в скверну, называемую наукой.
Пастер, Швейцер, Павлов, Флеминг — вот кто были моими идеалами, и я хотел быть похожим на них. Я хотел приносить людям пользу. И вот...
Сначала я узнал, что наша наука пахнет долларами. И понял, что от этого никуда не уйти. Это был мой первый компромисс. Но слишком поздно я понял, что наша наука пахнет и кровью.
И опять я поступаю вопреки законам божьим. Бог дает человеку жизнь, бог, лишь бог может отнять ее. Но то, что я делал на плато, разве это не преступление против всех божеских и человеческих законов? И я осудил себя. Моим судьей была моя совесть — и она вынесла мне справедливый приговор.
Дорогая, милая моя Элинор! Я так виноват перед вами! Вам слишком много довелось испытать в этой жизни. Мы мечтали, с вами уехать куда-нибудь в глушь, в джунгли, где люди еще не так испорчены, и жить, творя добро.
Помните, вы мне часто говорили об этом русском? Вы спрашивали самое себя: неужели же и этот человек — чистый и светлый в своем идеализме — станет очередной жертвой нашей проклятой жизни, нашего общества волков и гиен?
Я был к вам тогда несправедлив. Я откроюсь вам: я ревновал вас к этому русскому. И только теперь я понял — вы относитесь к нему как мать, как женщина, носительница вечного Добра.
Еще раз молю — простите меня. Я так хотел бы жить, но я не имею на это права: я не могу жить без вас, а между нами — страшное преступление, которое я творил по недомыслию.
Боже, когда же все это кончится? Когда же люди снова станут людьми? Прощайте... Искренне Ваш доктор Смит».