От Прайса сильно пахло спиртным, но машину он вел уверенно. Петр даже залюбовался его точными, четкими движениями.
«Что значит — привык, — подумал Петр. — А машина-то похожа на наш «газик»... Интересно, смог бы я ее вести?»
Прайс выключил сирену, они выехали на загородное шоссе.
— Куда мы едем? — встревожился Петр.
Англичанин чуть повернул к нему свое лошадиное лицо.
— Если бы я хотел вас похитить, это бы было сделано не в присутствии журналистов у подъезда отеля.
Он усмехнулся:
— Считайте, что вы лишь переезжаете из одного отеля в другой, загородный...
«А он выпил, и ему хочется поболтать, — отметил про себя Петр. — Что же, давайте попробуем. Может быть, что-нибудь прояснится».
— Вы давно в Гвиании? — спросил он миролюбиво.
Англичанин от неожиданности даже обернулся:
— Наверное, столько лет, сколько вы прожили на свете.
— И нравится?
— Глупый вопрос! — отрезал Прайс.
Он притормозил и свернул с дороги на чуть заметную колею, уводящую в саванну. Машина въехала в узкий коридор, проложенный между стенами желтой, в рост человека, травы и понеслась по нему, поднимая клубы горьковатой пыли.
В горле у Петра запершило, он закашлялся.
— Выпейте виски, — предложил Прайс. — Там, в ящичке около сиденья бутылка.
Петр нашарил ящичек, достал бутылку и отвинтил пробку. «Стаканчиков, конечно, здесь не полагается», — сообразил он. И, поднеся горлышко бутылки к губам, невольно улыбнулся: и все-таки даже в этом приключении была своя прелесть! Ночная саванна, старый колонизатор, виски прямо из горлышка.
Но сейчас же он обругал себя за легкомыслие: тоже нашел романтику! Наши завтра будут стучаться во все двери, чтобы узнать, что с ним случилось, и выручить, а он...
Не говоря ни слова, Прайс протянул руку и взял у него бутылку. Он даже не притормозил, поднося ее ко рту. Его кадык ходил в такт бульканью.
Выпив, англичанин вернул бутылку Петру: она была уже почти пуста. «Ого», — подумал Петр, завинтил пробку и положил бутылку на место.
Горизонт впереди светился слабым розоватым светом. Тонкая полоска красного быстро расширялась, наползала на черноту неба.
— Что это? — спросил Петр англичанина.
— Проскочим! — уверенно ответил тот, и «джип» увеличил скорость. Сухие и толстые стебли травы шуршали, царапая бока машины. Они нависали над крышей, бились в ветровое стекло.
— Но что же это? — опять спросил Петр, не желая верить смутной догадке.
— Огонь. Племена пустили пал по саванне. Они делают это каждый год перед началом посевов. Красивое зрелище!
Голос Прайса был равнодушен.
— Но ведь огонь идет на нас! — вырвалось у Петра.
— Боитесь?
Теперь в голосе Прайса была ирония:
— И не идет, а мчится. Как экспресс!
Он вдохнул всей грудью.
— Когда горит саванна, и запах гари-то какой-то особый!
— Вы говорите об этом, как поэт! — стараясь не выдать волнения, заметил Петр.
Голос Прайса опять стал сух и бесцветен:
— Просто я проскакивал сквозь пал раза три. Главное, чтоб только не подвела машина.
Он усмехнулся:
— Вам повезло, будет что вспомнить.
Небо было уже багровым почти наполовину. Сквозь опущенные стекла врывался горячий ветер, пахнущий дымом и гарью. Желтое море сухой травы шло волнами и сверкало в длинных белых столбах света, бегущих перед фарами «джипа».
Прайс жал на акселератор, и «джип» несся вперед. Пожар и машина сближались.
— Через десять минут встретимся, — сквозь зубы процедил англичанин. Он отрезвел, и теперь лицо его было каменным от напряжения.
— Дьявол! — неожиданно вырвалось у него. Он резко крутанул баранку руля, но было поздно: «джип» врезался в темную массу, вывалившуюся вдруг на дорогу из зарослей. Что-то охнуло, взревело, с шумом кинулось в сторону.
«Джип» подбросило, накренило, потом машина опять встала на все четыре колеса... и мотор заглох.
Петра швырнуло вперед, на ветровое стекло. Он успел выставить впереди себя руки и больно ударился ладонями о щиток приборов. И сейчас же обернулся к Прайсу. Англичанин мешком осел на сиденье, подбородок его упирался в грудь, в которую пришелся удар рулем...
— Эй!
Петр потряс его плечо:
— Очнитесь!
Прайс тихо застонал и повалился на бок, на Петра...
«Бежать! Оставить Прайса здесь, в горящей саванне, и бежать?»
От этой мысли Петра бросило в жар, все тело вдруг ослабло. Да, это была реальная возможность вырваться из лап похитителя. Но он сразу же овладел собою. Бежать — это значило признать себя в чем-то виновным. В чем — Петр уже догадывался. Слишком накалялась атмосфера с приближением забастовки, чтобы на нем сейчас не попытались отыграться те, кто хотел бы расправиться с левыми.