Карлслунд запнулся.
Грисволд, тихо ступая, подошел к двери и сказал привратнику, пли кто там был:
— Передайте ему, что я провожу важный эксперимент и не могу прервать его. Пусть он оставит свой номер, и примерно через час я позвоню ему.
«Спасибо тебе, спасибо! — кричала одна половина моего сознании. Вторая корчилась, опутанная холодными кольцами непонимания. — Где же милосердие Божье? Ты захотел, чтобы это случилось… по что есть твоя воля? Не может быть, чтобы все это было на самом деле… или люди — всего лишь марионетки в жестокой игре — головоломке?…»
Бог не мог желать крушения наших планов… нашего путешествия. Он не мог хотеть, чтобы маленькая девочка осталась в аду. Он сделал это нечаянно, читая полицейские новости… Но жертвы преступлении уже освобождены смертью, им уже дано утешение. По крайней мере, так утверждают все церкви. Но откуда церковники знают? — Может, ничего нет, кроме слепой игры, взаимодействия слепых сил? А может, Всевышний и Падший — одно и то же? А может… Нет, это в тебе говорит отчаяние, с которым ты уже сталкивался прежде — отчаяние Ада. Держись, Матучек! Не сдавайся! Выводи своим неправильным баритоном: «Вперед, Христа Солдаты»… А если не сработает, мы попробуем что-нибудь другое.
Прилагая все усилия, мы добрались, наконец, до конца службы. Благословение. Затем Карлслунд, с трудом выговаривая слова, сказал:
— Я не уверен, что нам еще что-нибудь удастся. Необходимое благоговение утеряно.
Неожиданно ему ответил Харди:
— Пастор, ваша церковь основное значение придает вере. Но для нас, католиков, дела не менее важны.
Карлслунд не стал спорить:
— Что ж, ладно… Можно попытаться. О какой помощи вы просите?
Барни, Джинни и все прочие обменялись озабоченными взглядами. Я понял, что в спешке они забыли договориться об этом. Вероятно, точное определение не казалось настолько необходимым, ибо Небо не так ограничено, как Ад. Во всяком случае, наша просьба должна быть разумной. Предпочтительно разумной.
Барни откашлялся:
— Э-э… Идея состоит в том, что настоящий ученый, например, математик, и после смерти будет заниматься исследованиями, повышать квалификацию, приобретать все новые знания. Он может достигнуть таких высот, что нам и представить трудно. Нам необходим математик, занимающий ведущие позиции в неэвклидовой геометрии.
— Таким обычно считают Римана, — сказал Фалькенберг, — по он предназначал свои работы другим. Например, Гамильтону. И сам имел преемников. Мы не знаем, как далеко продвинулся несравненный Гаусс, он опубликовал лишь отрывки своих размышлении. [3 целом, я предпочитаю Лобачевского. Он первый доказал, что геометрия не теряет внутренней согласованности, если отказаться от аксиомы о параллельных.
Насколько я помню, это произошло примерно в 1830–4840 годах, хотя я никогда не увлекался историей математики. Все, что было сделано позднее в этой области — неэвклидовой геометрии, берет свое начало в идеях Лобачевского.
— Выбираем его, — решил Барни. — При этом примем во внимание, что остается неизвестным, можем ли мы уговорить вообще какую-либо великую душу стать нашим союзником. Вообще какую-либо, вот ведь в чем дело, — добавил он упавшим голосом, и обратился к Фалькенбергу. — Вы займитесь чарами, а мы с пастором приступим к составлению молитвы…
Все это тоже потребовало времени, зато мы оказались слишком заняты, чтобы сходить с ума, а ведь только этим и занимались с той минуты, когда служба была нарушена. Мы делали пассы, произносили заклинания, напрягали волю и ощущали, как нарастает поток энергии, устремившейся к точке прорыва. Давление энергии достигло неописуемой силы. Это было не повседневное чародейство, это была вершина современного научного волшебства. Неизвестно откуда поползли тени. Они делались все гуще. Окна напоминали тусклые, горящие в ночи фонари. Пламя семи свечей сделалось неправдоподобно высоким, хотя света это по давало.
Символы на потолке засверкали ярче, начали медленно вращаться. С наших поднятых рук, с волшебной палочки Джинни засветились огни Святого Эльма. Такие же огни потекли, потрескивая, с шерсти стоявшего на плече Джинни Свертальфа, с ее распущенных волос. Арфа заиграла сама собой, ее струны вторили протяжной музыке сфер, свивая взад и вперед рисунок танца.
Я не увидел в темноте, кто из семи медленными размеренными шагами вышел из ряда, лишь услышал крик:
— Алеф!
Много позже:
— Ванн!
При этом выкрике мы остановились.
Арфа смолкла. Нас окутало вечное молчание бесконечного космоса. Знаки зодиака вращались все быстрее и быстрее, пока не слились, образуя Колесо Времени. Оставшаяся часть целиком сконцентрировалась на пасторе. Карлслунд встал, возвел руки перед алтарем.