— Что? — в изумлении спросил Барни. — Но тогда это даст возможность преследователю совершить переход без затруднений.
— Что бы ни оказалось здесь, оно не сможет выйти за пределы диаграммы, — напомнил я. — Мы будем действовать очень быстро. Будьте наготове, пустите в ход все свое волшебство, чтобы оно не вернулось обратно. Не знаю, что нам удастся обнаружить. Возможно, оно будет иметь большое научное значение, а людям необходимо знать больше об Аде. Хотя скорее всего наша добыча будет равна нулю. Но все нее, подготовьте замену.
— Ладно. Для сумасшедшего ты рассуждаешь разумно. — Барии вытер глаза. — Проклятье, я должно быть подцепил какую-то аллергию.
Когда мы попрощались, сухие глаза остались лишь у Яноша. И в мозгу моем, размеренно и печально, звучала чужая мысль:
«Стив Павлович, Вирджиния Виллиамовна и кот, наверняка обладающий своей собственной душой, я больше не могу помогать вам. Теперь я обязан стать простым наблюдателем. Только наблюдателем, удовлетворяющим свою собственную любознательность. Не буду стягивать вас горем, которое вызывает у меня эта необходимость. Вы более не будете ни сознавать, ни ощущать моего присутствия. Прощайте! Да благословит вас Бог!»
Я почувствовал, как он уходит из моего сознания. Как сон, который обесцвечивается, когда вы, проснувшись, пытаетесь вспомнить его. И вскоре от него осталось лишь ощущение чего-то хорошего, происходившего со мной в течение двух-трех часов. Или нет, не совсем так. Подозреваю, что своим спокойствием в последующие минуты я обязан его незримому присутствию. Он не мог не помогать. Он был Лобачевским…
Рука об руку, держа в других свои метлы, мы с Джинни вступили в фигуру связи. Впереди шествовал Свертальф. В самой ее середине мы остановились, чтобы поцеловаться и шепнуть друг другу последние слова, а потом медленно натянули маски. Оставшиеся приступили к волшебству.
Зал снова окутался тьмой. Я ощутил, как скапливается энергия. Грохнул гром, заходил пол под ногами. Фигуры товарищей как бы отдалялись, и я уже висел над их головами. Сквозь усиливающийся грохот я расслышал, как моя ведьма начала читать то, что написано на пергаменте. Там стояло имя «Викторикс» и теперь силы природы переносили нас туда, где она находилась. Переносили сквозь дьявольское пространство-время.
Зал, звезды, Вселенные — весь мир начал вращаться вокруг нас. Мы находились в центре урагана. Все быстрее и быстрее вращался мир. Он превратился в одну гигантскую мельницу, а потом остался лишь рев, словно рев громадного водопада. Нас крутил, топил, засасывал бесконечный водопад и водоворот. Последний проблеск угасшего со страшной скоростью света… И когда мы достигли конца бесконечности, свет умер. А в самом конце нас ждал такой ужас, что мы никогда бы не осмелились встретиться с ним.
Никогда, если бы не наша дочь, Валерия Викторикс…
29
Должно быть, я на минуту потерял сознание. На минуту, а может на миллионолетие. Внезапно я начал понимать, как будто щелкнули выключателем, что паше путешествие окончено, и мы куда-то прибыли. Куда-то, что бы это такое ни было.
Я привлек Джинни к себе. — Мы смотрели друг на друга, ощупывали дрожащими пальцами. Никаких повреждений. Свертальф также был в полном порядке. Он не требовал, чтобы на него обращали внимание, значит с пим было все в порядке. Больян тут же заставил его пуститься бегом по расширяющейся спирали, чтобы выяснить обстановку.
Я осторожно сдвинул маску, вдохнул воздух. Он был ужасающе холодным. Дул ветер, пронизывающий до самых костей, но воздух казался чистым. Если быть точным — стерильным.
Стерильность. Ею все было здесь пропитано. Небо было абсолютно беспредельно черным. Но каким-то образом мы видели звезды и планеты, похожие на безобразные груды шелка. И те, и другие — глаз видел ясно — двигались по хаотичным траекториям. Это были пятна еще более глубокой тьмы. Тьмы, которая означает не отсутствие, а отрицание света.
Мы стояли посреди голой равнины — серой, ровной, плоской, словно отлитой из железобетона. Ничего вокруг не было, если не считать рассыпанных повсюду камней. Среди камней не было двух одинаковых, но все они неизменно уродливы.
Свет исходил от почвы. Бледный, бесцветный, не дающий теней свет. Что вдалеке — не было видно. Но равнина, казалось, продолжалась бесконечно — ни горизонта, ни препятствий, не было ни движения, ни звука, ни сторон света — лишь тоскливый свист ветра.
Всякие мерзости мне приходилось видеть, по такие… Нет, ужаснее всего было и будет — подменыш в кроватке пашей дочери…